И я вот я — демон нового поколения.

В костюме от Гуччи, весь в крови, с флешбеками, кровавыми моментами под моими веками, жуткой дрожью и сердцем, бьющимся в глотке. Перед моими глазами неясное месиво, я не могу нормально дышать.

Вот я — страх божий. Палач и вершитель чужих судеб.

Бешеный, сумасшедший и отчаянный.

На недержащих ногах, в чужой крови и безумным взглядом, сокрытом за темним очками, я выхожу из офиса, вваливаясь в помещение, по которому ещё ходят люди. Работники и клиенты. Захлопывая дверь, я иду к черному входу, пока перед моими глазами все ещё мелькает силуэт моей матери, а в ушах стоит голос отца.

это безумие.

и это не просто последствие всех выпитых мною таблеток.

В тот момент, когда я оказываюсь в своей машине, до конца я прихожу в себя, находясь у заправки в таком положении, будто мою машину занесло. Я убираю прилипшие из-за крови пряди со лба и поднимая свою правую руку. Кровь до сих пор идет из-за того осколка. В крови мой руль, панель, коробка передач. Я вытираю ладонь о ткань своих штанов.

Выдыхая, я нажимаю на газ.

Кажется, когда я выходил, встретил нескольких служащих. Я выстрелил куда-то в сторону и сказал, что если они хоть что-нибудь скажут обо мне полиции, я найду каждого, каждого из них, и на глазах перережу всю их семью, сделаю ростбиф из их домашних питомцев и достану их кишки через глотку. Потом я вышел, сел в машину и поехал вперед, не сворачивая. И вот я здесь.

Бензина мало, но я не могу позволить себе выходить в таком виде.

У меня порван пиджак на плече, все лицо в разводах крови, я сам весь — в крови. От меня кровью воняет.

И та девушка — заправщица — увидевшая бы меня, замерла бы в немом шоке.

Мне нужно домой. Срочно.

Меня тошнит и продолжает слабо трясти. Я включаю музыку так громко, чтобы она перебивала мои мысли. Чтобы она перебивала голос моей матери и отца, которые до сих пор разговаривают со мной. В моих брюках валяется это гребаная бумажка с адресом, а лицо старика стоит перед моими глазами каждый раз, когда я теряю координацию. И тогда я прихожу в себя.

Я выпиваю одну таблетку нейролептиков, и сразу же за ней обезболивающее. Мои губы сжаты в одну сплошную линию и я напряжен так, что даже сердце боится превысить свой ритм. Я еду так быстро, что на поворотах шина скрипит об асфальт — сгорает.

Стекла в моей машине тонированные, поэтому я не беспокоюсь о том, что кто-то может заприметить мой внешний вид.

Сзади валяется чемодан с бешеной суммой денег, а в моей голове лежит четкая детализация этого гребаного офиса. Предзакатное солнце вылизывало стены и пол в тех местах, где не было крови и каши из мозгов. Окна, стены, стол — всё было в ней. Она стекает по рулю, когда я сжимаю руку сильнее, чем следовало.

Заезжая на парковку, с тяжелым выдохом я смотрю на свою ладонь. Рана более, чем крупная — больше, чем следовало. Теплая и влажная. Кровь алыми большими каплями стекает по запястью, затекает под рубашку, падает на мои колени.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним в зеркале заднего вида.

Если Вы до сих пор удивлены проницательностью того старика, то не стоит. Увидев бы Вы меня сейчас, Вы бы решили, что только что я похоронил всю свою семью.

Отчасти, так и было.

Только что, в своей голове, я снова их похоронил. Слава Дьяволу, в этот раз не пришлось надевать строгий костюм и стоять под дождем у могильных плит. Это просто дань уважения — я любил их.

уважение я тоже любил.

Мой взгляд рассредоточенный и пустой. Моя нижняя челюсть дрожит, и я спешно поджимаю губы, выходя из машины и ставя её на сигнализацию. Консьерж молчит — он видел меня в таком виде раз десять. Он не задает ни единого вопроса. Только прячет взгляд в просроченной газете. Она датируется прошлым месяцем.

Когда я захожу в свою квартиру, закрывая дверь, прислоняясь к ней спиной, в моей голове стоит равномерный шум. Я моргаю. Я сглатываю, пытаясь проглотить тошноту. Когда я иду к ванне, за мной тянутся кровавые следы. От моих ботинок и капли, стекающие по моей ладони. Очки падают на пол с звонким ударом, но я не слышу его. Совсем.

Я двигаюсь как мертвец, мой взгляд такой, какой бы Вы увидели на столе в морге, если бы там работали или проходили практику.

Мне нужно хотя бы умыть лицо и руки.

В моей ванне пахнет антисептиком, потому что чаще всего я тут зашиваю и обрабатываю раны. Воняет лекарствами и спиртом. Моя ванна пахнет как операционная.

В отражении зеркала я вижу человека, который только что проиграл всю свою жизнь. Мой взгляд не выражает ничего. Он пустой, и только в самом его нутре можно найти отблески отчаяния. Мои губы дрожат. Я бледный.

Я выгляжу как труп.

Едва открывая воду, я в ужасе отшатываюсь, ударяясь плечом о вешалку для полотенец. Из крана выливается такая насыщенная и ярко-бурая кровь, будто бы кому-то только что перерезали шею. Вся белая раковина в разводах от крови. Я пялюсь на это как безумный. Когда из крана начинают вываливаться мясистые мягкие субстанции какой-то дряни, я выключаю кран, делая неровные шаги, и, ударяясь спиной о стену, соскальзывая вниз — потому что мои ноги меня не держат.

Тут пахнет спиртом и антисептиком. Блевать тянет от этого запаха, но я лишь утыкаюсь взглядом в белоснежный натяжной потолок. Рвотные позывы дерут мою глотку и желудок так, что я, кажется, могу ощутить сокращение в моем желудке.

Я закрываю глаза.

Это не по-настоящему.

Вы бы смогли пройти уровень в какой-нибудь тупой игре, перед тем, как бы услышали странный звук. Я сам не знаю, на что похож этот звук, что вырывается у меня из глотки. Между плачем и смехом. Между криком и стоном.

Я пялюсь в натяжной белоснежный потолок — такой идеально-белый, что он блестит. Я чувствую то, как дрожат мои губы.

Я утыкаюсь лбом в свои ладони, закусывая губу, ощущая, как трясутся мои руки и грудная клетка. Нет, это даже не дрожь — это содрогания.

Голос отца говорит, мне, что

любит меня.

больше жизни.

он, правда, любит меня.

Следующий звук более четкий — это рваное, судорожное рыдание. Такое тихое и приглушенное, которое обычно бывает у людей с начавшейся истерикой и кляпом во рту. Вот на что похож следующий звук.

Голос моего отца говорит мне, что никогда никто не был ему так важен

как я.

Я шепчу неясный бред, который сам не понимаю. Я шепчу что-то между извинениями и просьбами заткнуться. Мне так жаль, Дьявол, это не то, чего ты мне желал. Это не то, чего ты для меня хотел.

Никто такого для меня не хотел.

Моя сестра — ныне мертвая — не одобрила бы того, что сейчас происходит.

Но я не могу остановиться. Меня продолжает трясти изнутри и снаружи так, что зубы бьются друг о друга. Это даже не боль — это что-то намного, намного страшнее её.