Я вздергиваю бровь и чуть приспускаю очки. Так, что мы встречаемся взглядами.
— О, я вижу, вы глубоко несчастны, — он качает головой и берет со стола, рядом с ним, бумажку, на которой что-то написано. — Ваши глаза такие тоскливые. Вы пережили чью-то утрату? Я вам сочувствую.
Его слова не вызывают во мне буквально ничего. На самом деле, такое часто говорят подобные люди. Люди в возрасте и которые уже настолько устали, что свою смерть воспринимают за благословение. Они вечно все читают по глазам, ну, знаете — я не удивлен. После сегодняшнего дня мой взгляд вряд ли можно назвать спокойным или счастливым. Я бешеный, злой и отчаянный. Это по мне видно.
— Что за просьба?
Не то чтобы я реально собираюсь выполнять её, мне просто интересно.
Он протягивает мне листочек. Своими окровавленными пальцами я выхватываю его. На нем адрес, имя и набор цифр.
— Я не написал в своем завещании код от сейфа. Просто пришлите его по почте на этот адрес и это имя. Я хотел отправить ей смс, но сигнал и вправду заблокирован. Могу я рассчитывать на вашу помощь, джентльмен?
Он звучит так спокойно, что это даже меня поражает. Я различаю липовое спокойствие от настоящего. И он действительно спокоен. Нездорово спокоен. Такое спокойствие звучит в голосе раковых больных, когда они боролись почти пять лет, но уже свыклись с этим, поэтому в нем сквозит только это равнодушие и тихий глухой страх. И страх этот тоже — спокойный.
Я смотрю ему в глаза и он улыбается.
Улыбается так ласково, как мне когда-то улыбался отец.
« — Кроули, между прочим твоя мать посвятила двадцать лет своей жизни верховой езде! Будь добр, посвяти десять минут своего времени на немецкий!»
Я смотрю ему в глаза.
Мое сердце подскакивает к горлу.
« — Да ну, это было в ту пятницу, ты не мог все так хорошо запомнить! Господи, Мария, у него дар, я тебе клянусь».
Мои пальцы дрожат. Перед своими глазами я вижу очертания нашего дома. Светлого теплого дома и верандой с тюльпанами и пионами. У моей матери был питбуль, и ещё — той-терьер. Я до смерти боялся питубля, но не любил той-терьера.
— Джентльмен? Вы выглядите напуганным?..
« — Наркотики? Никогда. Мой друг скончался от них в двадцать пять — выпрыгнул с окна».
Мой отец был детективом. Добрый и понимающий, я не знал, сколько ужасов он хранит в своей голове и сердце, сколько носит внутри себя, сколько терпит. Он выживал не только на своей работе, он был глубже, намного глубже. И то, что я знал о его жизни, было лишь оберткой. Это был великий человек, который готов был пойти ради своей семьи буквально на все. И это было тем, что он делал.
Я обожал своего отца.
Я поднимаю пистолет, нацеливаясь. Сердце в моем горле бьется как бешеное. Перед глазами мелькают неясные образы.
« — Тони-Тони, дыши, давай, с ней всё в порядке, посмотри».
Мой взгляд застилает легкая вуаль, такая светлая и серая, такая странная, что мое поле зрение на секунду меркнет. Это не вспышки, это не бензинные пятна, это полотно, которое накрывает тебя от жуткого сжирающего изнутри страха.
Этот старик улыбается мне. Его взгляд спокоен.
А потом меня оглушает звук от выстрела.
Меня забрызгивает его кровь, и я лишь нервно запихиваю в карман своих брюк треклятый адрес с номером.
Я дергано выдыхаю. Мои руки ледяные, и с них выпадает пистолет. Тело старика едва съезжает по креслу, и его взгляд — все такой же спокойный и умиротворенный — утыкается в противоположную стену. Меня шатает. Все мое тело, каждый сантиметр площади моего тела, пронзает холод и полное отсутствие сил.
Я делаю три неровных шага назад, пока я не утыкаюсь спиной в стену. Моё сердце бьется в глотке, перед глазами мелькают неясные образы. Я слышу голос своего отца, который зовет меня с нижнего этажа. Я качаю головой.
« — Энтони, спустись! Ужин стынет, ты и так худющий, хватит читать свои книжки, займешься этим после ужина».
Я сползаю по стене, смотря куда-то в пространство перед собой. Я вижу комнату в предзакатном освещении. Куча трупов и литры крови. Солнце едва пробивается сквозь следы от крови на стекле, оттеняясь красным. Я сам сижу на полу, полностью покрытый кровью. Меня трясет. Я качаю головой — отчаянно и неосознанно.
Изнутри меня трясет так, что я не могу даже нормально выдохнуть, но я дышу.
« — Энтони, спагетти стынут! Бога ради, быстрее!»
Моё дыхание похоже на помехи на радио. Я вообще не уверен, что это мое дыхание.
Я закрываю лицо руками, пачкая его в чужой крови.
« — Кроули, дорогой, папа просто задерживается на работе, не беспокойся, — вот её голос, такой настоящий и теплый. Она завязывает свои волосы в высокий хвост. Её длинные светлые волосы. Такие белые и длинные, будто бы она сошла с идеализированных божественных икон. — Ты ведь знаешь, с папой всегда все будет в порядке.
Вот её лицо. Такое бледное и аристократичное, будто бы она никогда не проводила на настоящей работе отца по несколько часов, будто бы не видела всех тех ужасов.
— Давай, иди сюда, мы приведем твои волосы в порядок. Что ты с ними делал, дорогой? Как будто гнездо, хах.
Вот её глаза. Такие светлые и добрые, будто бы она никогда не проводила бессонные ночи в слезах и криках из-за страха за отца. Будто бы эти глаза никогда не видели все то несчастье, что ей пришлось пережить.
Я иду к ней, захожу в комнату. В их комнату, обставленную статуэтками и побрякушками. Замечаю, как из шкатулки вываливаются жемчужные бусы, подаренные отцом на их годовщину. Я иду по чистому паркету. Моё лицо обеспокоено. Я — малолетний наивный пиздюк Энтони Дж. Кроули — иду к своей матери, в надежде, что я могу её успокоить.
Я протягиваю руки, чтобы обнять её, но когда я касаюсь её, с её плеч слазит кожа.
— Что такое, солнце?
Я вижу, как с её черепа облазит кожа, падая на пол. Её глазные яблоки вываливаются, зубы падают с шумом на пол. По ней стекает кровь, пачкая её светлые джинсы и вязаный свитер.
Она протягивает ко мне свои руки — кости с кусками мяса, которые свисают с них. Она хочет меня обнять.
Вот она — кости с мясом и кровью, вываливающимися внутренними органами и венами»
Я открываю глаза.
Комната в закатном солнце и куча трупов. Все в крови, и я испуганно одергиваю от своего лица руки. Я весь в крови. Моё сердце бьется в глотке, а под веками ещё маячит изображение моей матери со слезшей кожей.
Перед глазами мелькают неясные цвета, и я пытаюсь встать, опираясь о стену. Ноги меня не держат, поэтому я чуть не падаю, когда делаю шаг вперед. Голова кружится, тошнота вылизывает глотку, побираясь к корню языка.
Тут больше десятка трупов. Кто-то ещё дергается, из кого-то ещё пульсирует кровь, кто-то ещё живой. С открытыми ранами и осколками в своих телах они разбросаны по комнате как сломанное домино.
