Азирафель не ответил.

Это всё ещё не было правдой.

Правда была в одном простом предложении, которое не изменит ничего, но при этом разделит все происходящее на до и после.

— Я понял только то, что я тоже не знаю тебя, — все-таки, на выдохе сказал Азирафель, покачав головой.

До и после.

Если разделить, то должно стать легче. Если вы запихнете в блендер яйцо, яблоко, банан и мясо, то вряд ли вам понравится это смузи. Но яйцо со шпинатом и мясом, и яблоко с бананом будет неплохо.

До и после.

Поэтому я сказал:

— Я не люблю тебя. В привычном понимании этих слов.

Пауза. Эти гребаные паузы, которые скоро меня убьют. Всё дело в формулировке. Простота всегда болезненнее. Без мишуры слов боль становится просто болью, а не «тянущее ноющее чувство печали».

Боль — это боль. В своей простоте она всегда будет всем яснее и понятнее.

Дело в правде.

И я сказал её.

— Принесу ещё вина.

Азирафель встал так резко, что задел бедром стол. Я уставился в его пустой бокал.

Зачем тогда ты начал это? Дело не в поцелуях и дрочке в машине — это всего лишь формальности, которые могут быть абсолютно на любом этапе отношений, а особенно с моей сексуальной распущенностью. Проблема в том, что я пытаюсь запихнуть к шпинату банан. Зачем?

Я не знал.

Я был разбит не меньше, чем он.

На меня навалилось слишком много, и меня по-прежнему злило, что с того парня не было пользы. Я тоже был уставшим, я и не сказал ничего нового. Никто тут ни с кем не честен.

Я встал, отодвинув стул.

Иногда лучше будет уйти. Закрыть двери, выбросить ключ. Иногда, чем больше тебя хотят удержать, тем вернее будет уйти.

Уйти куда?

ты столько врал, что правда теперь кажется ложью.

Я пошел вперед. В комнату за Азирафелем. Зашел так тихо, что он даже не услышал. Он разглядывал этикету на бутылке вина. Потом отставил её и достал виски. Свет был выключен и в комнату только неловко пробирался медовые тени от света в гостинной. Уют — это линия между.

Ни тьма, но и не свет.

Кто вообще выберет всю жизнь прожить в таких полюсах?

— Знаешь, в чем проблема большинства?

Я говорю, и он вздрогнул, едва не выронив бутылку. Аккуратно оставив её, он посмотрел на меня. Спокойно. Так, будто ничего не изменилось. На самом деле изменилось всё. Кажется, я мог ощутить это надлом внутри него. Глубже, чем можно было нащупать или понять.

— Все ищут безоговорочного счастья или горя. В проблеме они видят сумрак, в новом партнере — счастье, — я отошел к окну, гладя на Лондон. И он снова прекрасен. Почему-то сегодня я не слышу от него призывов к убийствам. Сегодня это просто ночной город и он просто красиво выглядит. — Но за любой проблемой идет рост. Страдая растешь. А любовь? Скажи мне, ты видел что-то более глобальное в плане стагнации и регресса кроме счастья? Они находят счастье и просто стоят в нём, боясь сделать шаг. Никакого роста. Не бывает чистого счастья, как и не бывает чистого горя. Не мне об этом говорить. Если бы у людей был цвет, то мой — черный. Отсутствие цвета. Но именно поэтому я понимаю, что никакая проблема не бывает воплощением ужаса, а любое счастье всего лишь обычная пауза в твоем развитии.

Я пожал плечами.

Тишина. Я прикрыл глаза, глубоко выдохнув.

— Так что ты услышал в моем «не люблю тебя»? И что для тебя значат все другие слова, которые не могут заменить для тебя этого?

— Проблема в том, что ничего не может заменить другого, — он подошел ко мне со спины, уткнувшись лбом в мое плечо. Его руки обняли меня. Не так, что заболели ребра. Легкой вуалью. — Поэтому тебе нравится этот симбиоз. Рафаэль не заменит меня, а я — Рафаэля.

Он прижался ко мне теснее, всем телом, и я положил руку на сложенные в замок его руки, слабо сжимая. Я ощущал его дыхание, тепло его тела. Он стоял, обнимал меня и всё было так спокойно.

— И ничего не заменит тебя, Кроули. Ничья любовь. Никакая взаимность. Ничего не заменит тебя. Я люблю тебя, и не имеет значения, что ты скажешь мне в ответ. Ты всё ещё здесь. Ты не ушел. Независимо от даты и происшествий. Что бы не произошло, ты по-прежнему здесь. Это сказало мне о совсем другом. Никакие «я люблю тебя» не имеют ценности, когда я могу понять, что ты имеешь в виду, когда остаешься со мной.

Я улыбнулся, прикрыв глаза. Аккуратно погладил его костяшки, я ощутил, как он теснее прижался щекой к моему плечу.

— Я не хочу света и тьмы. Мне нужен только ты. Я знал, на что подписывался, и я не хочу совершать обмен ни на какую взаимность. Ты заставил меня поверить в то, что любая боль и обида будет источником силы. Что в неудачах ты обретаешь силу и цели.

Потом он сказал так тихо, что у меня мурашки прошлись по коже:

— Ты заставил меня верить в то, что все, что я имел — оно выросло из боли. Моя ненормальность стала ключом к успеху. Благодаря тебе.

Люди сами пришли к тому, что хотят видеть однозначное счастье. Они хотят дочитать книгу и увидеть, что герои стали жить в любви и счастье. Они хотят, чтобы бедные персонажи прожили всю жизнь в стагнации. Так Вы используете свое право на жестокость. Вы покрываете это благими намерениями, когда на самом деле Вы просто хотите, чтобы эти люди прожили в неведении того, что есть вещи интереснее, лучше и глубже. Жизнь, блять, не ограничивается половыми органами партнера и обменом слюнями под просмотр кино. Мир не вертится около партнера. Ваша жизнь не существует для тупых романических отношений с драмами и хорошей концовкой. Вы можете значить что-то большее, но Вы выбрали хороший конец.

Хороший конец — это пауза.

Я никогда не хотел его на самом деле. Я думал об этом, когда уставал, но на утро я понимал, что это все был не я.

Люди сами выбрали для себя культурную деградацию, когда решили, что счастливые концы — это что-то хорошее. Люди пришли в этому, когда решили, что секс — лучшее составляющее любых отношений. Что это вообще отличное дополнение к отношениям, когда на самом деле он — просто переоценен, и он не является проводником и двигателем хоть чего.

Поэтому у порнографии нет никакой культурной ценности. Как и в члене, нарисованном на стене в подъезде.

Никто из нас никогда не стремился к счастью.

Потому что только боль могла дать нам движение, стремление, успех, близких людей, ум и опыт.

Желая кому-то счастья, Вы бы просто были не против, если бы эти люди остановились в своем развитии. Нашли себе зону комфорта и никогда из неё не выходили. Право на жестокость, облаченное в костюм Христа.

Я сказал ему:

— Как думаешь, что вообще люди вкладывают в слова я «люблю тебя»? Что ты вкладываешь?

Он поднял голову, уткнулся носом за мое ухо, глубоко вдыхая. Он продолжал обнимать меня. Он теплый, выученный мною, но так и не надоевший. Мне просто нужно это для своих целей. И не то чтобы он в действительности был против.