Я молчал. Она никогда не говорила о моих диагнозах вслух, потому что я этого не хотел. Но теперь? Теперь мне было все равно.

— Почему я думал про биполярное расстройство, — я посмотрел на потолок.

— Потому что у тебя бешеные скачки настроения. Тебя сложно предугадать. Это из-за наркотиков, кстати. Чаще всего ты выглядишь как очень жестокий человек, но, на самом деле, ты любишь преувеличивать. А иногда я смотрю на твое лицо, и ты будто хочешь сказать что-то, и я жду, когда ты это скажешь, но в итоге из тебя вырывается что-то вроде: «знаешь, мне вообще всё равно», но по твоим глазам я вижу, что ты хотел сказать не это. Это довольно частое явление для людей, которые с детства устанавливают себе те рамки, в которые не влазят. Ты с детства хотел выглядеть ожесточенным, поверхностным. Ты добился этого в каком-то роде, но ты — дерево и стекло. Ты очень глубоко и сильно переживаешь собственные проблемы, нуждаешься во внимании, но почти никак не воспринимаешь чужие проблемы. То, что ты говоришь, часто не совпадает с тем, что ты думаешь, потому что ты не хочешь казаться беззащитным.

Я молчал.

Я вспомнил диалог в кабинете у Юсуфа.

Я снова и снова посылал его на хер, когда внутри меня все шаталось, и я едва сдерживал себя, чтобы не накинуться на него. Но я всё равно сдался, когда предложил ему свою жизнь. Я показал свою слабость другим способом. Никакие посылы на хуй тебя не спасут, если ты слабак.

Я все смотрел на потолок.

Она встала и подошла ко мне.

— Ты не хотел умереть. Ты хотел получить свободу. Ты думаешь о своем спасении, и вот оно — отсутствие зависимости. Ты нашел истину после всего этого. Поэтому сейчас ты не хочешь этого делать. Я не приносила с собой никаких таблеток, потому что доктор поставил на то, что это не похоже на суицидальное поведение. Я рада, что все обошлось, но, кажется, суцидника легче оттащить от крыши, чем психопата от его идей.

Я посмотрел на неё. Моргнул.

— Звучит отстойно.

— Ты снова это делаешь. Говоришь не то, что думаешь.

Проблема в том, что, наверное, я ни с кем никогда не был честен. Даже с Вами. Мне жаль. Иногда я хочу просто рассказать о чем-то, быть честным, но все само обрастает какими-то деталями, чтобы не показать себя придурком. Это просто елка с новогодними игрушками. Совсем немного мишуры. Ничего более.

Дешевая бутафория, чтобы все выглядело так, будто рассказчик — не просто полоумный злодей, а человек с претензией на что-что. На что-то кроме психологических заболеваний.

— Иногда у меня в голове появляются мысли. Мои. Но будто не от меня. Знаешь, просто выскакивают. Резко.

— Это часто случается при коморбидности.

— При ком?

— Явление, когда у человека сочетается два и больше недуга.

— А.

Я почесал подбородок. Снова посмотрел на потолок. Иногда так не хочется казаться кретином.

— Ещё тебе сложнее претерпевать изменения в своих взглядах. В твоем случае не удивительно, что ты называешь это «другим человеком».

— Как думаешь, — начал я, всё пялясь в этот потолок, — значит ли это, что я никогда не любил? Никого.

Затянулась пауза. Теперь она выглядела так, будто хотела сказать не то, что думала. Однако, она сказала правду:

— Любил.

Это правда.

Она сказала:

— Но в твоем случае любовь это просто расширенный эгоизм. Желание получить поддержку, заботу и нужное внимание. Это не плохо. Нет идеальной формулы любви. Ты не можешь чувствовать сожаления за то… — она осекалась.

Я улыбнулся и кивнул, прикрыв свой единственный глаз.

— Да, я ни за что не чувствую сожаления. Только за свою жизнь. Потому что, видимо, я уверен, что она недостаточно трагична, чтобы меня все жалели.

Это все — показательная картина того, как клоун чувствует себя на арене цирка. Вот чем я занимаюсь всю свою жизнь.

— Убегая от любви, ты просто хотел…

— Получить независимость. Страдая от смерти близких, я страдал только потому что…

— Потому что всегда оплакивал свою боль. Но на самом деле это свойственно для большинства людей. Даже здоровых. Мы ищем все, что может дать нам удовольствие — в нём наш личностный смысл жизни. Мы влюбляемся, чтобы испытать чувство эйфории, занимаемся сексом, чтобы почувствовать свою дозу дофамина. Просто у тебя оно чуть изменено из-за всех болезней. Имеет более гротескные и ужесточенные формы. На самом деле, думаю, ты бы хорошо ужился в какой-нибудь утопии.

Я пожал плечами. Сейчас я обнаружил, что меня мало это волновало.

Пожалуй, весь эмоциональный тайфун что накрыл меня за последние сутки сделал из моих мозгов крем-брюле, а из чувств — плоскую лепешку. После ночного диалога с Азирафелем все улеглось как-то само собой.

— А ты? — сказал я, вставая, становясь выше её на несколько дюймов. — Каков твой смысл в том, что привязываться ко мне? К любому своему клиенту? В чем твое удовольствие?

— Я так полагаю, — она грустно улыбнулась, — это просто альтруизм. Люди разные, и кто-то делает все из своего эгоизма, кто-то — нет. Я просто хотела сказать, что феномен любви из-за эгоистичности не так плох. Нет ничего ужасного в том, чтобы оплакивать свою боль. Это нормально.

Я улыбнулся ей.

— Альтруизм хуже любой другой болезни, дорогая.

— Я знаю, — она кивнула, и все ещё улыбалась мне. — Ты, кажется, давно не надевал свои очки?

— Ага. Мне срать на них. Что сейчас можно увидеть в моих глазах? Явно не тайну того, что я психопатичный кусок дерьма, который всегда таскался со своей болью и пихал её всем в лицо. Мол, посмотрите, какая у меня боль: жирная и страшная, раскормленная, такая вот здоровенная боль. Я сам её вырастил, чтобы вы мне сопереживали. Представь, что было бы, если бы все об этом знали? Они бы считали меня сумасшедшим.

Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. В общем-то, потому что мы знали правду.

Правда в том, что я сумасшедший. Поэтому я снял свои очки. Все об этом и так знали, мои глаза больше ничего не скрывали.

— Мы продолжим наши сеансы? — спросила она.

— Ну, а кто ещё кроме тебя будет жалеть и слушать меня на протяжении часа? Прости, у меня больше нет знакомых-альтруистов.

— Ну ты и мудак.

Она рассмеялась. Я тоже.

Это по-прежнему было правдой.

Она не соврала мне за наш диалог ни разу.

— Ты ведь врешь, — она грустно улыбнулась и посмотрела мне в глаза.

— Что?

— Ты не расхотел умереть. Ты перехотел, чтобы тебя спасали. Ты все ещё думаешь об этом, так? Как о выходе. Самое страшное, что с тобой не угадаешь, захочешь ли это сделать.

— А таблетки ты не принесла, потому что таблеток от суицида нет, так?

— Ага. Есть антидепрессанты, которые ты пьешь.

— Не пью.

Её уголки губ дернулись и она покачала головой. А потом потерла лицо руками.

— Это бесполезно. С самого начала было бесполезно. Чтобы я тут не говорила, как бы не пыталась тебя отвести, я смотрю в твои глаза и понимаю, что тебе все равно. Ты ведь так и не слез с наркотиков, хотя сколько раз я тебя об этом просила?