— Надеюсь, этот твой голос не наделал чего-то серьезного?

— Ээээ… нет?.. Ничего такого, что нельзя было исправить. Знаешь, пока я жив, исправить можно все. Мертвым это будет сделать чуть-чуть сложнее.

— Боже, не шути про свою смерть, — он устало закатил глаза.

— Ты ведь… ты ведь не думаешь, что, — я понизил голос до шепота, чуть наклонившись к нему: — ты ведь не думаешь, что я мертвым от тебя отстану?

— Блять, — Азирафель устало выдохнул, так, будто бы он и вправду напрягся от начала моего заявления, которое я сказал мертвым голосом.

Я снова отдалился и засмеялся.

Всё показалось таким правильным и таким легким. Меня не грызла никакая боль, никакие ужасы, ничего. Всё было так спокойно, так верно. Больно не было. Пока Азирафель смеялся вместе со мной, все было в спокойствие. Все бомбы затихли. Были мы и наш смех. Наше дыхание в унисоне.

Совершенно не важно, что произошло и произойдет, если в этом мире я по-прежнему мог верить Азирафелю, то все было абсолютно верно. Я, наконец, смог спокойно выдохнуть.

Азирафель. Тридцать минут до тупых, сентиментальных и очень косвенных признаний в любви.

После того, как Энтони увезли в больницу, Азирафель сел обратно в машину и всю дорогу ехал с абсолютно каменным лицом, казалось, даже не дыша и не реагируя вообще ни на что. По крайней мере, у него никто не спрашивал о том, почему он обжимался с Кроули, так что, наверное, никто просто ничего не заметил. Во время пожарища можно прямо на асфальте сексом заняться, и не то чтобы кто-то на это обратит внимание.

Он переоделся, закончил со всеми делами, а потом вызвал такси и приехал к больнице. Встал возле ворот, все оглядываясь около себя.

Его руки были холодными от страха. Всё дорогу, все время вплоть до этой секунды, он думал о том, какой выбор будет верным. Он мог бы скрыть от Кроули всю правду, чтобы все снова не повторилось, лишь бы снова не видеть глаза его бешеные (хотя сейчас всего один глаз), лишь бы не чувствовать налет злости, которым Кроули был наэлектризован.

Азирафель знал, что это будет правильно. Рассказать ему все. Каждую деталь, снова выслушать то, что он слышал и снова расстаться. На этот раз — навсегда.

Азирафелю от этой мысли было ещё хуже, ещё ужаснее.

И поэтому он хотел ничего ему не говорить. Не рассказывать ничего, сказать, что это была глупая ссора, о которой даже не стоило бы вспоминать.

Когда он ехал сюда, он нашел его сообщение, и слушая его голос, те слова, что он говорил, Азирафель едва не разрыдался.

Слова, которые, возможно, действительно имели вес. Слова, которые звучали как предсмертная записка, плотно засели в сердце Азирафеля тонким заточенным острым лезвием.

Это «я люблю тебя».

Это «прости меня».

Неужели, черт возьми, Кроули хотел, чтобы это было его последними словами?

Азирафель не этого бы для него хотел.

Это «я люблю тебя» сказанное таким тоном, что Азирафелю стало не по себе. Впервые в его словах была жизнь, были чувства, будто бы он достал это все из себя и вложил в эти слова из последних сил.

Азирафелю, прослушав это, не хотелось снова отпускать Кроули. После их ссоры он ходил сам не свой. Почти ни с кем не разговаривал и толком не спал. Пил много кофе. Он всё никак не мог дойти до той мысли, что Кроули действительно ушел. Для него это всегда было за пределами фантастики, и все эти несколько дней он ходил и все никак не мог поверить.

Ему было очень тяжело и в той же степени больно.

А теперь, после этого сообщения, на него будто бы упала луна. Две луны. Три! Сколько угодно лун давили на него всей своей тяжестью до того, что Азирафелю было даже сложно дышать. Каждый выдох отдавался скрипом в голове и болью в плечах.

Что он должен был сказать Кроули? Должен ли он утаить правду для их будущего или сказать правду, и оставить Кроули право выбора? Что он должен был делать?

Он стоял, и в его голове чередовались то слова Кроули о том, что он больше ему не верит, то его признание в любви.

Азирафелю хотелось рыдать, потому что боль и за себя, и за Кроули разрывала его. Ему было так сложно. Так сложно и невероятно больно.

Что он должен выбрать?

Когда он поднял голову и закрыл зонтик, заметив, что дождь перестал идти, его сердце замерло. Казалось, в нём вообще все процессы, свойственные живым существам, замерли. Вот его силуэт. Его тень, его фигура. И всё в нем, Господи, только подумать, что это всё и вправду вмещается в его теле. Слишком маленьком для всего этого теле. Слишком маленькая душа, слишком маленький разум и тело, чтобы в нем действительно все это умещалось.

Эта боль, тоска, страх, ужас, злость, остервенение, бешенство, ненависть, любовь, привязанность, отважность, готовность последнее отдать.

Этого было слишком много для этого силуэта, который стоял там, под покровом теней.

Поэтому Кроули сошел с ума. Поэтому он был безумен.

Потому что его разум был не в состоянии все это вынести.

Он смотрел на его силуэт, и что-то сжималось и дрожало у него в самой груди. Он сглотнул.

Силуэт пошел по направлению к нему, уткнувшись взглядом в телефон. Холодное свечение от экрана давало разглядеть Азирафелю, что на нем куча бинтов и пластырей. Весь перевязанный. Азирафель словил себя на мысли, что сейчас он — лучшее изображение того, как он выглядел внутри. Весь израненный, в бинтах и повязках, так он выглядел всегда.

Слишком много ран, слишком много белых кусов бинтов. Но слишком мало для того, чтобы их хватило, чтобы действительно перекрыть все раны.

Силуэт остановился. Голова вздернулась. Он смотрел на него.

Азирафель не отводил от него взгляда, и все ощущал, как все в нем дрожит. Он не мог увидеть его взгляда, но даже на таком расстоянии он мог ощутить всю ту ярость, злость, отчаяние и какой-то пережиток страха, что он недавно перенес, которыми буквально несло от него.

Глядя на него сейчас, Азирафель принял решение.

Он расскажет ему всю правду, если он только захочет.

Он сделает все, как тот скажет.

Азирафель решил это и принял это решение как единственное верное.

Силуэт двинулся к нему, и, наконец, оброс лицом, одеждой и взглядом. Кроули смотрел на него этим своим взглядом, которым судья смотрит на человека, которого вот-вот приговорят к смертной казни. С болезненным равнодушием, усталостью и самым малым чувством жалости.

У Кроули всегда был такой взгляд.

Взгляд морально сломленного, но по-прежнему, по каким-то очень неясным причинам, сильного человека.

Кроули всегда был лучшим.

В своём безумии он превзошел их всех.

Когда Кроули говорил, у Азирафеля то затягивался этот ужасный, невыносимый узел, то развязывался.

С последней его фразой, с тем, как он заклеймил свое нежелание знать ответы и правду, Азирафелю почему-то подумалось, что это было в корне неверным, но… правильным.

Он просто смотрел на него, и что-то в нём хотело проломить его грудную клетку. Пульс бился у него даже в глазах, а голова, казалось, вот-вот начнет кружиться.