Ещё я хотел навестить Грету, но мне сказали, что с ней до сих пор разбираются. Поэтому я ограничился номером её палаты.

Я вскинул голову, чтобы вспомнить адрес, и заметил Азирафеля. Он стоял поодаль, у самых ворот, которые вели к выходу. Он переоделся, рядом не было патрульных. Это просто был Азирафель в своем пальто и зонтиком в руке. Я заметил, что асфальт был мокрым. Я остановился на какое-то время всё смотря в его силуэт, и всё ощущая какой-то липкий мерзкий страх. Я ничего не знал и ничего не понимал.

Я никогда и не пойму, если буду стоять на месте. Надо делать шаг вперед, даже если ты идешь по разбитому стеклу.

Я засунул телефон в карман штанов и пошел вперед, к нему. Я ощутил, что мне холодно в одной рубашке. Ожоги не горели, и мне даже стало чуть-чуть за это жаль: так бы я наверняка не волновался о холоде.

Остановившись в метре от него так, что я мог разглядеть его лицо, я вскинул голову. Пряди упали на лоб, но я даже не убрал их. Все равно они закрывали левый глаз, который и так был закрыт слоем бинтов.

Я чувствовал себя монстром. Франкенштейном. Будто бы меня собрали из разных кусков и склеили. Я просто мумия. Я человек, который пришел к суициду.

А значит — больше не человек.

Когда ты готов разменять свою жизнь на нечто абстрактное, как, например, право мести, ты больше не человек. Ты отдал свою жизнь, так что ты просто оболочка, коротая таскает главный товар. А после обмена все кончится.

Я стоял и с истинным с ужасом смотрел на Азирафеля, понимая всё это. Раньше эта мысль не была для меня хоть чем-то. Потому что Бог не смотрел мне в глаза.

Как ужасно-больно смотреть ему в глаза, когда всю жизнь преклонялся Сатане. Я не отрекся от него до сих пор, но сейчас это чувство между страхом и полным поражением. Будто бы мне снова не за что драться.

— Ты снова выглядишь так, — на выдохе сказал Азирафель, покачав головой.

— Как «так»? — я все держал дистанцию, и все смотрел на него, и всё думал о том, есть ли у меня хоть один гребаный шанс.

— Будто бы ты восстал из пепла.

Я улыбнулся.

Я не восстал из пепла, я просто коснулся запретного. Я просто спрятал свою человечность, а то, что осталось — ты можешь сейчас видеть это.

Вслух я это не говорю, потому что это дрянь какая-то.

— Я послушал твое сообщение.

— Ой, блять, — я поморщился, вспоминая то, что говорил, а с учетом новых обстоятельств, наверное, это было мало того, что жалко, так ещё тупо. — Ну вот кто тебя просил, а? Ты мог бы жить, не сообщая мне этого? — я отвернулся куда-то в сторону, ощущая, что мне стыдно смотреть ему в глаза.

— Я понял кое-что, — он встряхнул зонтик, опуская взгляд.

— Что? Знаешь, я лично больше вообще ничего понимать не хочу. Мне кажется, я понял даже чего-то лишнего, и мне теперь не очень приятно. Я так не хочу ни истин, ни правды, ни этой тупой игры. Я так устал.

Он поднял на меня взгляд и улыбнулся. Так понимающе, что я осознал — он разделял мои мысли.

— Ты ничего не помнишь, да? Возможно, оно и к лучшему.

— Честно, я запутался. Почему-то я и не хочу знать, из-за чего случился тот… диалог.

— Так ты помнишь? — Азирафель вскинул голову, испуганно уставившись на меня. Я так и не понял, почему.

— Только небольшую часть. Я орал, кидался предметами и говорил, что уйду. Признался тебе в любви.

Пауза. Я всё ждал его реакции. Но я едва мог прочитать его взгляд. С едва подсвечивающимся в нём сожалением, будто бы в нем было что-то, чего он отчаянно не хотел принимать. Или понимать.

— Прошедшей любви, — сказал Азирафель и снова посмотрел на свой зонтик. — Ты говорил, что нам больше…

— Некуда идти, да. Но, знаешь, я думал об этом, пока ехал сюда, пока меня перевязывали. Я… как бы я не старался, я не смогу уйти от того, что я всего лишь человек. У меня есть эмоции, которые я не могу отключить. Чувства, которые… которые не излечимы. Я не могу сказать тебе «прощай» и просто высунуть свою любовь к тебе. Мы так много с тобой прошли, так много видели. Сколько раз ты вытягивал меня из дерьма? А я тебя? Я ведь не могу просто взять и сказать: «да, случилось какое-то дерьмо, и теперь нам надо расстаться». Я… Я не помню. Я что-то говорил про вранье, а ты говорил о том, что ничего не сделал бы, что могло мне навредить. Эти слова даже не нужно было говорить вслух. Я думал об этом тоже. И понял, что просто не хочу знать, что тогда было. Да я и не очень вменяемым был, моя реакция, наверное, была жутко гиперболизирована. В своём нормальном состоянии я бы типа ну, знаешь, немного погрустил и все.

— Так ты… даже не спросишь? Ты не хочешь знать причину?

Я улыбнулся ему. Пошел дождь, и Азирафель рассеяно раскрыл зонтик, уставился на меня и кивнул головой. Я подошел к нему ближе, но все ещё стоя к нему лицом. Он чуть поднял руку, укрывая меня от дождя.

— Знаешь, между тупой историей и доверием к тебе, я решил, что хочу верить тебе, а не что-то там понимать. Даже если ты и врал мне в чем бы то ни было. Если все это было враньем, то, знаешь, я буду рад жить в этой лжи, если это будет означать, что я по-прежнему смогу верить тебе.

Просто, понимаете, вера — этом механизм к жизни. Это то, ради чего нам стоит жить.

И если мне не верить Азирафелю, то тогда кому? Ради чего мне жить? Я ведь уже почувствовал, к чему я приду, если одним утром моя вера к нему умрет. Я просто приду к собственной смерти, потому что не будет причин дышать. Больше не будет вообще никаких причин.

Я смотрел Азирафелю в глаза, и все не мог в них разобраться. Он по-прежнему моргал, он был удивлен, и ещё он был…. будто бы потерян. Он моргнул.

Было очень холодно, и он все смотрел на меня этим взглядом верной псины, который я впервые видел у него. Азирафель рвано улыбнулся. Его уголки губ дернулись будто бы в неврозе.

— Меня поражает, как ты умудрялся думать, что ты был меня не достоин. Мне жаль. Жаль, что ты думал, будто бы ты был недостаточно хорош.

Я грустно усмехнулся.

Наверное, мы просто стоили друг друга, вот и все. Никаких больше истин, никакой больше правды.

— Знаешь, что я понял? — спросил Азирафель. — Я тоже думал об этом всем. И осознал, что мы все видели по-разному. Мне иногда кажется, что ты… ты не всегда понимаешь, как ты на самом деле выглядишь со стороны.

— Ну да, у меня есть некоторые проблемы с передачей эмоций и поступками. Иногда я могу думать одно, но делаю совершенно другое. Я могу думать, что сейчас закачу истерику или начну рыдать, но вместо этого я говорю другим голосом, серьезно, он будто не мой, и он, этот голос, он просто говорит: «пошел ты на хуй». Я не помню, как это называется, что-то связанное с социализацией, мне Анафема говорила. Почему ты заговорил про это? Я думал, ты давно это понял или типа того.

Азирафель попятился.

Я понял, что к херам испортил всю атмосферу между нами. Но, по крайней мере, мы по-прежнему стояли под одним зонтиком, все ещё лицом к друг другу и ощущали наше дыхание, которое снова будто бы слилось в один выдох. Десять дюймов. То, что происходит между нами, то, что происходило — тот момент, когда это действительно что-то значит.

Он внезапно усмехнулся, опустил глаза и, выдохнув, снова посмотрев на меня, сказал: