Я хотел спросить. Я так много хотел спросить. Откуда они обо мне слышали, зачем им именно я — дикая псина, рьяный цербер, неоправданное ожидание. Зачем им человек, который уже продумал план своего побега, и, если что, то даже суицида.

Я сам не заметил, как утвердительно кивнул.

И почему-то мне показалось, что все преобразилось. Будто гора упала с моих плеч. Я выдохнул. Но не разрыдался.

Я так и не узнал, почему они выбрали меня.

Мой отец преследовал какие-то цели. Что-то, что мне было не совсем ясно. Потом я об этом просто забыл. Потому что все стало нормально. Нет, не так. Все стало хорошо. Я пытался быть хорошим сыном. Хорошо учился и не скандалил. Никакого подросткового максимализма и беспричинных ссор (на самом деле я просто боялся, что рано или поздно меня изобьют ногами или изнасилуют за любой проступок). И хорошее сокрытие всех моих драк. Я пользовался шантажом и угрозами. Подкупами и простыми ножами. Сейчас я думаю о том, что мой отец догадывался об этом. Или даже был уверен.

Откуда они узнали обо мне?

Я оперся о косяк плечом, смотря на комнату моих родителей. Кровать заправлена так же, как и в день, когда их убили. Те же складки, все абсолютно так же. Так же разбросаны украшения, по-прежнему лежат вещи в шкафах. Ощущение, будто бы никто не умирал, а хозяева просто отправились в долгое путешествие. Из которого не вернутся. Никогда.

Я присел на небольшой пуфик и посмотрелся на себя в зеркало. Аккуратно снял очки и посмотрел на свои глаза.

Нет, нихрена у меня не взгляд моего отца.

Их цвет — цвет глаз биологического отца. Мой взгляд что-то между взглядом умалишенного и депрессивного мудилы. Просто взгляд депрессивного мужика. Не то чтобы я мог претендовать на более громкое звание.

Мне подумалось, что даже если бы мой Босс не настаивал на меня в этой сфере, то, рано или поздно, это сделал бы мой отец. Он брал меня с этими целями.

Скорее всего он просто знал, что из таких организаций даже после смерти не уходят. Если ты имел вес, они будут лезть к твоей семье, близким. Тебе надо расплатиться за возможные косяки и долги. Ответить на вопросы, на которые ты не успел ответить. А к тебе в любом случае будут вопросы. И будут долги, даже если ты ничего не брал.

Моему отцу нужен был тот человек, который смог бы ответить за это все, если бы ему пришлось.

А в итоге мы пришли к этому.

Я так и не узнал, рад ли мой отец за это.

Я ведь окупился ему. Я ведь стал лучшим из лучших. Человек, которого уважают и боятся. Вершина криминальной цепочки.

Но гордости в его взгляде я так и не увидел.

Только неприкрытое сожаление. И я не знаю, о чьих именно поступках.

Со вздохом я встал, пройдя мимо двух комнат и заворачивая направо. Моя комната. Та, где я жил до двадцати одного, а потом ночевал здесь, когда оставался на срок на несколько недель.

Я подошел к зеркалу, которое было занавешено тканью. Сдернул её.

На уровне моей шеи был нарисован губной помадой смайлик и рядом написано: «сегодня ты снова сделал все, что было в твоих силах, улыбнись!»

Это написала моя сестра.

Они не были против её приходов (не удивительно, она хотя бы была похожа на человека, чему мой отец явно был удивлен; низкая, худющая и рыжая, она была одним потоком энергии).

Она написала это, когда мне было семнадцать. Улыбка примерно на уровне моего лица.

Я чуть нагнулся, так, что улыбка неровной красной линией пересекла моё лицо. Почему-то, мне подумалось не об улыбке, а о продольном шраме по линии лица вдоль рта. Такой же, какой на ней оставили убийцы.

Ты сделал все, что смог.

Да, Лиз. Все, что смог.

Так много, что я сделал. Но ничего, чем бы я был доволен.

Ничего, чем бы была довольна ты, моя мать или отец. Я снова занавесил зеркало и подошел к письменному столу, дергая за дверцу. Достал пару бумажных писем. Этим любила заниматься моя сестра. Она любила марки (не наркотики — она же не я, она нормальная).

Я открыл пару, бегло пробежавшись глазами по тексту. В глазах защипало и капля упала на обратную сторону линз в очках. Я выдохнул.

На пол упала фотография, сделанная на поляроид. Я посмотрел вниз. На ней моей сестре около восемнадцати. Я стоял и смотрел на неё.

И не мог поверить, что я действительно позволил им достать её.

Я был так беспечен, так ветренен, и я допустил столько. Мои родители и моя сестра. Не было даже Азирафеля. Я был абсолютно один. Я поднял её и, сложив фотографию в конверт, положил письма в ящик и закрыл. Захотелось закрыть его на ключ, а потом его сожрать. Я вышел из комнаты.

Спустился в гостиную. Кое-где остались засохшие пятна крови. Я тяжело выдохнул, сев на диван и посмотрев на потолок. Внезапно я подумал о том, что совершу суицид здесь. Просто засуну пушку в свою глотку. Возможно, меня будут искать. Не знаю, как скоро найдут и найдут ли. Думаю, к этому времени мой труп уже достаточно сильно сгниет.

Я повернул голову к декоративному камину (который был газовый и, в общем-то, горел, но дрова там лежали просто для красоты). Вверху стояли фотографии.

— Интересно, мам, а что ты вообще смогла бы мне посоветовать, если бы ты была жива? У меня тут типа… череда убийств из-за меня, я наркоман и алкоголик, у меня куча заболеваний и мой лучший друг, ну, знаешь послал меня в жопу. Человек, который терпел меня хрен знает сколько, просто такой: эй, пошел ты. Знаешь, мне кажется он прав. А я… я думаю о том, что это будет правильно, если я вышибу свои мозги после того, как найду ваших убийц и засуну им по взрывчатке в жопу, а потом закопаю живьем. И мир сразу станет чище, — я прервался, а потом улыбнулся: — дьявол, я же на полном серьезе решил покончить с собой. Мам, что бы ты мне посоветовала? Возможно ли хоть что-то посоветовать такому человеку, как мне? Я же не заслужил ни прощения, ни одного гребаного совета. Я ничего не заслужил.

На меня с фотографии смотрели мои отец и мать. Человек, который спокоен так, что тебе хочется раскаяться. Но я держался. Сейчас она смотрела на меня, а я продолжал говорить:

— Знаешь, я сегодня проснулся, привязанный к кушетке. Мой психотерапевт не знает, шизофрения у меня или психопатическая депрессия. Я ей не говорю о голосе в моей голове. В смысле, это мой голос. Мои мысли. Но они прилетают как-то резко и часто обращаются ко мне на ты. Иногда они говорят моим «я», иногда на «ты». В общем, неважно, я знаю, что этот голос — всегда мой. Эти мысли просто появляются, будто шепчут. Я не сказал об этом Анафеме.

Я подкинул связку ключей к потолку, но поймал её.

— Анафема очень красивая, добрая и милая. Она не заслужила носиться с таким ублюдком, типа меня. И Азирафель не заслужил. Мне бы хотелось сделать что-то для них пред смертью. Мог бы я отдать свою коллекцию машин и жилплощадь, счета в банках и коллекцию часов. Но ведь этого недостаточно. Мне кажется, сегодняшним утром я сошел с ума окончательно. Ты только послушай, мам, насколько я двинулся, насколько я скатился, раз сам довел себя до этого. Я наркоман, алкоголик, а ещё, возможно, у меня СПИД. Я уже год не проверялся, но учитывая мою жизнь, мне кажется, гепатит, сифилис или СПИД мне гарантирован. Такие вещи случаются с людьми по типу меня.