А Вы знаете, что делают с теми, кто не может работать там.
Кое-что очень неприятное и очень мерзкое.
Возможно, придется ещё и отсосать.
Я поморщился и дверь скрипнула. В любом случае, кто бы там не был, одна мысль об этом делала мои мышцы деревянными, а кожу — каменной. Я зашел в дом и ощутил, что у меня немного кружилась голова. Кровью не пахло. Значит, никаких жертвоприношений. Я вспомнил о трупе в гараже и понял, что радоваться рано. Ничего удивительного, если я найду там пентаграмму.
Я закрыл дверь, придерживаясь за вешалку. Запах нашего дома давно выветрился. Не пахло мамиными духами и кондиционером для белья. Спустя такое время ничего не осталось из тех вещей, что заставляли бы меня что-то резко вспомнить. Я говорю про запахи. Потому что все предметы остались на своих местах.
Лестница — большая и винтовая — на второй этаж, была от меня в нескольких метрах. Я помню, как чуть не навернулся с неё, когда опаздывал в колледж. Подскользнулся или типа того. Я даже себе ничего не сломал.
По правую сторону от моего плеча стояла вешалка. На ней по-прежнему висело мамино пальто и отцовская кожаная куртка. Я провел рукой по рукаву пальто, чуть приподнял, и ощутил ещё едва отдающиеся нотки того запаха. Духи, кондиционер для белья, морозный воздух. Последнего, конечно, не было. Это просто моё последние о них воспоминание.
Я приехал к ним на рождество. Всё было как в моем отрочестве. Елка, украшения, коробки подарков, праздничный стол. Теплые руки матери. Чувство того, как тепло дома обжигает твои легкие, твои щеки и руки, когда ты заходишь в помещение. У ног прыгает мамина собака. Руки матери сжимают меня так, что мне трудно дышать. Отец осматривает с ног до головы и снова говорит, что я худею все сильнее и сильнее. Говорит моей матери: «не смей целовать его в щеку, ты порежешься об эти скулы».
А в воздухе царил этот запах, который, кажется, сохранил её пальто и моя память.
Мы никогда не говорили на семейных ужинах о нашей с отцом работе, я почти не рассказывал о своих проблемах со здоровьем. Не хотел, чтобы они волновалась. Но я замечал, что мама сканировала мои дерганные движения, мои взгляды, мою речь, и будто что-то понимала. Я знал, что она нашла мою таблетницу. Когда я остался на неделю, и она хотела закинуть в стирку мой пиджак, а оттуда выпала таблетница.
Я знал, что она прекрасно поняла, что в ней были антидепрессанты, транквилизаторы, мощное успокоительное, два вида обезболивающего, таблетка от мигрени и пакетик с кокаином.
Но мы по-прежнему не обсуждали этого. Обычно она приходила в мою комнату (они даже ничего не меняли в ней; на стене так и висел плакат Фредди Меркьюри, а я понял, что мне как-то немного неловко раздеваться перед усатым мужиком, но потом привык), спрашивала, точно ли у меня все хорошо.
Я врал ей и говорил, что все прекрасно. Потом она обнимала меня. А я ощущал себя так, будто все проблемы на миг пропали, и все было в порядке, пока эти руки обнимали меня, пока я слышал, как билось её сердце.
В последний раз, перед моим уездом, она поцеловала меня в лоб, погладила по волосам и сказала, что я всегда могу рассчитывать на неё. Они с отцом всегда попытаются помочь мне, потому что уже нет в мире тех вещей, из-за которых они могли бы от меня отвернуться.
А через два месяца их убили. После того, как меня, в той гостевой комнате, успокаивал Азирафель, я спустился вниз. Со мной разговорил какой-то средних лет полицейский (с чертовыми усами), а Азирафель все смотрел на меня, где бы я не был. Потом, когда место было полностью оцеплено, а улики сняты, следователь подошел ко мне и протянул бумажку, сказав, что, кажется, это оставили для меня убийцы. Я кивнул и положил её в карман, смяв и разорвав. Потом мы поехали к Азирафелю и набухались.
Ночью, что я так и не смог заснуть, Азирафель дремал рядом со мной на диване, а я достал клочки бумажки, собирая их на своем бедре.
Там было написано:
Счастливого прошедшего рождества, сын проститутки и…
И кого ещё они написали — я не знал. Кусочки стали мягкими и просто не смогли бы подойти. Моя биологическая мать и вправду была проституткой до того, как отец не стал зарабатывать приличные деньги. Тогда я понял, что эти люди знают обо мне слишком много.
Но тогда я был слишком пьян. Я скомкал это всё, выкинув её в пустую бутылку из-под вина и откинулся на диван. На мое плечо упала голова Азирафеля. Дыхание обожгло мою шею. Я нашел через десять минут его руку и сжал в своей. Он переплел наши пальцы. И я осознал, что он вовсе не спал. Хотя, может, дремал. Тогда я об этом не думал. Я просто прошептал ему: «спи, у тебя был сложный день» и продолжил пялиться в потолок, ощущая его дыхание на своей шее.
Другие полночи я прорыдал, скуля сквозь ладонь.
Весь следующий месяц я только и делал, что рыдал, бухал и сидел на кокаине мешая его с метом. Не ел и не спал, был еще более дерганым, чем обычно.
И спустя такое долгое время снова здесь. Не то чтобы я не приходил сюда ранее — приходил. Но находиться больше десяти минут не мог. В первый раз, когда я сюда пришел, сначала я ощутил, как у меня щипят глаза, потом закружилась голова. Через ещё пять минут я пошел в ванную и меня стошнило. В другие мои приходы сюда я старался не дотягивать до этого момента.
На самом деле только что я Вам соврал. Просто потому что не хотел Вам показаться хреновым слабаком.
На самом деле, стошнило меня на второй раз. В первый у меня снова случилась паническая атака, и меня спас только Азирафель, который мне дозвонился, после того, как я с трудом ему отправил экстренную смс-ку с первым появившимся текстом. Там было написано: «я занят, перезвоню».
Слава Дьяволу, Азирафель позвонил мне.
И вот я, снова стою здесь, и мое сердце колотится так, что каждый стук я ощущаю ударом изнутри моей грудной клетки.
Я выдыхаю. Зачем я сюда зашел? Хорошо будет, если меня не стошнит. Но даже головокружение улеглось. Поэтому я сделал шаг вперед.
Спустя такое время, я так нуждаюсь в гребаном совете больше всего. Узнать, что мне делать, и нужно ли мне что-то делать в принципе. Хотя какой к чертям совет? Я же сам угробил свою жизнь тем, что подсел в четырнадцать на кокаин. Даже мои психологические болезни, моя депрессия, галлюцинации ранее или даже сейчас — это просто эффект наркотиков. Потому что я гребаный наркоман, и это то, что они делают с моей жизнью. Моя агрессия, мои кошмары, мои панические атаки, мои вспышки ярости и мои галлюцинации. В конце концов, депрессия. Всё это — только наркотики. Гребаные наркотики. Я пытался пару раз слезть, даже лежал в реабилитационном центре. Знаете, чем это закончилось? Срывом, а затем недельным марафоном. А потом попытка суицида. Ага, здравствуйте, как видите, не такой уж я и крутой.
Молчу уж про то, что все эти четыре дня тоже из-за наркотиков. Тот ДОБ, или как там его, меня бы так не швырял. Но нет, я же пришел и обдолбался всем, что нашел у себя в заначке. Теперь вот, смотрите, в какой я нахожусь из-за них ситуации. Да я так всю жизнь живу, хуле ною теперь. А главное, что черта с два я с этого дерьма слезу. Пробовал, не получается.
Мой имидж трещит по швам, ага? Хотите ещё один секрет? Раз уж я Вам тут все о себе решил рассказать.
