— А без магната мы бы не догадались, — фыркнул Эрхан.

— Это не передавай, — приказал Касе Горан и оборвал всеобщее веселье. — Я знаю шада, хоть и не лично, понаслышке. Не верю я, чтоб он такую глупость устроил. Всё, что нам остаётся, это перебить оставшихся, а потом ударить в тыл тех, кто будет штурмовать столицу. Неужто он этого не понимает? Нет, други мои, это он хочет, чтоб мы в атаку пошли, выманить нас с хорошей позиции, завязать в бою, а потом и ударить туда, где слабое место…

Порешили ничего не предпринимать, сидеть в лагере. А к вечеру Фарн сообщил, что войско, ушедшее на запад, стало лагерем за рощей всего в пяти лигах от Велесова поля. Осталось оно там и наутро, явно выжидая, к столице не двигаясь. Правда, не по-весеннему густой туман мешал магу разглядеть чужое войско. Всё было расплывчато в то утро, неясно, и серо, и холодно.

Горану бы обрадоваться, что разгадал план врага, что не попался в ловушку. Но радости не было, только одна усталость. Спать он не мог, есть не хотел, вино не приносило хмеля, только горькую тяжесть и тупое раздражение. Хотелось плюнуть на всё, и бросить людей в бой, и броситься самому, взорваться одним огненным шаром, Бичом Агни взлететь в небо, обрушиться на землю Ледяным Градом. И пусть другие подбирают осколки и строят из них что придётся. Хотят — Рондану, хотят — Ондову, да хоть саму Бездну со всеми её демонами. Его тёмный не раз говорил, что век мага долог. А он и до сорока не дожил, а как же умаялся, Силы Света! Как же запутался, как заблудился в этом вечном тумане. Но остался ещё один, последний долг, не отдав которого, он не может уйти, осталась ещё одна битва, самая последняя.

Вражеское войско вернулось к вечеру, когда понял шад Шайямал, что хитрость его разгадали. Огни огромного ондовичского лагеря тусклыми багровыми пятнами просвечивали сквозь туман.

А поздно ночью на западном крыле вражьего лагеря загорелись совсем другие огни. Они плясали и бросали в небо снопы искр, и в рёве огня слышались крики, и звон оружия, и стук копыт. Горан растолкал сонную Касю, та похлопала глазами, посидела неподвижно, а потом огорошила:

— Воевода Раендан велел сделать вылазку. Князь гневается. Говорит, что их всех перебьют.

И перебьют. И правильно сделают. Но терпение Горана тоже подошло к концу. Он велел седлать коня.

С сотней гвардейцев Чёрного Лиса выехал из лагеря. Дюжина магов-огневиков, не дожидаясь приказа, выскользнула за частокол следом за ними. Ехали вдоль холмов сколько возможно, пока не заметили их ондовичи. С визгом бросились к ним чужие всадники, чёрные на чёрном, и с визгом покатились по земле, прибитые Ледяным Градом. Засвистели в темноте стрелы, и кто-то упал с криком, и закричала раненая лошадь, и Горан пустил несколько огненных шаров наугад, в дальний конец чужого лагеря. Там тотчас же вспыхнули войлочные шатры, закричали люди. Его огневики поняли задумку, отблески пламени заплясали в ночи, сразу несколько костров вспыхнуло во вражьем стане. Стрелой железной и огненной прошли по склону холма, на полном скаку врубились в сечу. Визжали раненые лошади, кричали люди, звенела сталь, а на смену мёртвым врагам приходили новые, но всё же они успели. Стеной огня заслонил Горан горстку ещё сражавшихся данорцев, стеной стали закрыли их тарнажские гвардейцы и отстояли, спасли. Вернулись в Данорский лагерь, посчитали потери. Горан удивился, какой малой ценой обошёлся им ночной рейд. Только вот данорских храбрецов осталось в живых немного.

— Так мы их хоть расшевелили! — горячился новый командующий, молодой темноглазый парень в простом кожаном доспехе. — Вот увидите, завтра они пойдут в атаку! А то что нам здесь сидеть? Скоро своих же лошадей есть начнём! Ладно, дождь пошёл, хоть немного воды набрали. Но у нас лошади, чем их поить? Это мы здесь, как в осаде, на этих холмах, а у ондовы — свобода! Посылай фуражиров во все концы, привози скот, зерно, лошадей!

Горан ничего не ответил. Не хотелось ему ничего доказывать и объясняться не хотелось. Лишь велел вестуну передать в ронданский лагерь: они здесь, у данорцев. На утро — полная боевая готовность. Наутро все решится.

Ему отдали чей-то шатёр, откуда наспех вынесли вещи. Он посидел там немного, допил кувшин вина, глядя на неяркие всполохи костра за плотным полотном. Вышел прочь, поднялся на самый гребень холма, откуда открывался вид на все три лагеря — пригоршни неярких огней в ночи. Снова спустился на землю туман, полным облаком накрыл лощину, погасил огни ондовичских костров. А над головой горели звёзды, и висел в синеве тонкий серп луны. Какая дорога привела его сюда, на вершину этого холма? Горан не знал. Знал только одно: где-то сбился он с пути. Ведь даже умирать теперь придётся среди чужих. А в тумане шевелились тёмные тени, собирались грозной тучей… Горан вскочил, бросил горсть огненных шаров, они взорвались за частоколом яркими искрами, не долетев до цели. Заорал во всю глотку:

— К бою! Оружие к бою!

Успели взяться за оружие, оседлать лошадей, встать в строй. А вот отстоять частокол у южного склона не смогли. Ондовичи закинули крючья на верхний край частокола, потянули конями, и с грохотом пали деревянные стены, не такие уж и прочные. Лавина хлынула в пролом. Горан сорвал бинты, потёр липкие от крови ладони. Особая магия рвалась из рук. Как гной из воспалившейся раны, выпускал её Горан, магию крови и слез, горечи несбывшихся надежд, магию гнева и боли. Она не взлетела в небо Копьем Света, она змеёй поползла по земле, убивая мгновенно, оставляя за собой только пепел. Горела и плакала земля, и отвернулась луна, закрывшись облаком цвета старой крови, и раздумал вставать рассвет. И даже маги-огневики сбежали от него подальше, туда, где горит правильная магия и правильно убивает. Лишь тарнажская гвардия осталась подле него, ведь им и бежать было некуда. Отступили ондовичи, оставив за собой пологий склон, усеянный чёрными холмами. Тогда магнат придумал хитрость: разобрать по брёвнам ненужный уже поваленный частокол. И когда уже при полном свете дня новый строй ондовичской конницы показался на склоне холма, данорцы столкнули эти брёвна вниз, а огневики ещё и подожгли катившиеся по склону смертельные копья. Тогда ондовичи пустили в ход луки. Сотни стрел взвились в воздух. Горан не умел вызывать ветер, только огонь. Стрелы сгорали, стрелы пронизывали стену огня, стрелы убивали. А потом ондовичи снова пошли в атаку. Их встретила стена щитов, поднявшаяся на месте частокола, хищными жалами выдвинулись перед щитами длинные ударные копья. Дрогнула земля, когда первые ряды ондовичской конницы столкнулись с данорской фалангой. А битва уже охватила всю гряду холмов. Горан видел, как пылал ронданский лагерь, где ондовичи казались чёрной саранчой на склоне холма. И не было рядом Фарна, чтобы увидеть всё полотно, нарисованное кровью и огнём, и куда-то запропастился глупый вестун, а вот Кася осталась бы рядом, и дрогнула данорская фаланга, и лишь Белая Молния, будто паутина, охватившая врагов, дала пехоте время снова сомкнуть щиты.

Время близилось к полудню, когда захлебнулась ондовичская атака. Враг отступил. Горан тяжело опустился на землю. Он не жалел силы, и теперь её осталось немного. Может быть, на две огненные стены. Может быть, на десяток шаров. Кто-то принёс ему флягу. Руки дрожали. Крепкий эль пролился на кольчугу. А рядом вдруг оказался мальчик-князь в аккуратных, сделанных по росту доспехах с тонкой золотой насечкой. Горан хотел встать, но мальчик положил ему на плечо руку.

— Сидите.

Горан протянул князю флягу. Тот хлебнул, вернул. Сказал:

— Я хочу драться.

— Нельзя, — покачал головой Горан.

— Вот и магнат говорит, что нельзя. Но ведь нужно. Ведь мы не победим, да? Мы все погибнем?

Так это по-детски прозвучало, что дрогнуло что-то в груди, будто проснулась струна, давно оборванная.

— Отчего же? Велите ваших драконов наладить. Они ведь огнём плюются, не так ли?

— Я уж велел. Так мне сказали, что дождь намочил огненный порошок и, пока он не просохнет, драконы пламени не извергнут.