Беззвучными шагами я поднялся по лестнице в нашу спальню: Кристина действительно оказалась здесь. Я осторожно подошел к кровати и опустился на неё рядом с любимой. Она резко обернулась, будто бы всё это время только и дожидалась меня.
— Я убила его! — воскликнула она осипшим голосом, вцепившись с силой пальцами в воротник моей рубашки. — Убила сама! Это всё моя вина!
Я страшно растерялся, совсем не понимая, о чем она говорит. Как может она винить во всём себя?
— Милая, — начинал я тихо, но она вскрикнула чересчур громко для тихого вечера:
— Нет! Слушай, — она резко всхлипнула, — я всё это заварила, Эрик, я! Никогда я не могла им обоим отказать, никогда! Лишь моя вина в том, что они вообще продолжали заботиться обо мне, иначе бы ничего этого не было! В них продолжала жить надежда, Эрик, которую я сама спровоцировала…
Моё милое дитя, как же она потрясена и расстроена. Я притянул горько плачущую Кристину в свои объятия и мягко поглаживал её по спине, пока её дыхание не начало приходить в норму.
— Он лишь защищал тебя, мой Ангел, — вполголоса высказался я, стирая горячие слёзы с нежных щёк, — я уверен, что Дориан никогда бы не стал тебя винить ни в чём. Мы с ним приняли одно решение на двоих. Он тебя любил, я тебя люблю, Кристина. О таком не жалеют.
— На его месте мог оказаться ты… — шепчет болезненно Кристина, опуская глаза.
— И отдал бы свою жизнь за твою без колебаний, — отвечаю уверенно ей.
— Жизнь без тебя лишена всякого смысла, Эрик, — говорит она подавленно, и я еще крепче обнимаю её, она задевает меня этими словами.
— Тогда твоя жизнь всегда будет иметь смысл, — заверяю я, склонившись к её ушку.
Её намокшие глаза сталкиваются с моими, и она тянется к маске, чтобы в следующий миг откинуть её прочь.
— Никогда, слышишь, — обращается она ко мне, обхватив ладонями моё лицо, — никогда не смей меня оставлять.
Моя маленькая девочка, я бы не посмел. Ни за что. Даже если бы ты прогнала меня сама, я бы оставался незримым наблюдателем, покровителем.
— Никогда, — срывается с моих губ прежде, чем Кристина накрывает их поцелуем.
Этот разговор, кажется, разрывает моё сердце на части. Я не могу поверить, что стал для неё действительно тем, без кого невозможно жить. Точно как она для меня. Я бы сделал всё, чтобы дьявол позволил мне умереть, если бы с ней что-то произошло. Я бы пошёл на все его условия. Я бы не смог даже существовать.
Я вдруг вспомнил о подарке для неё. Конечно. Вот что нужно, чтобы хоть немного взбодрить её. Ловким движением я вынул из кейса то самое ожерелье, что заказал у одного из лучших мастеров страны.
— Милая, я решил, что вместе со свадебным платьем будет прекрасно смотреться оно, — улыбнулся ей я, протягивая переливающееся от лунного света колье. Она вся замерла в изумлении, осторожно протягивая к нему руки.
— Боже, оно просто невероятно красивое, — прошептала она, бережно взяв его и оглядывая внимательнее.
— А этот цвет так красиво будет играть с твоими глазами, — заметил я, погладив её тонкую шею пальцами.
— Спасибо, мой Ангел, — пролепетала она, поцеловав мою ладонь своими мягкими губами.
Она аккуратно вложила ожерелье в мою руку, смущенно улыбнувшись.
— Убери его куда-нибудь до свадьбы, мне даже страшно такую роскошь держать в руках, — усмехнулась тихо Кристина, и я невольно улыбнулся — моё непорочное дитя.
— Конечно, — кивнул я ей и убрал его обратно, затем усаживаясь поближе к Кристине.
— Ну, тебе полегче? — взволнованно спросил я, обняв её за плечи.
— С тобой не может быть иначе, — тихо ответила Кристина, вглядываясь с необычайным теплом в мои глаза и медленно приближаясь.
Моё сердце по-прежнему пропускает удар, будто бы каждый раз как первый. Когда её губы касаются моих, я понимаю, что этого стоило ждать и сто лет, и двести. Сколько угодно, чтобы однажды столкнуться с её прекрасными голубыми глазами, чтобы видеть её улыбку по утрам, чтобы жить.
========== Глава 21 ==========
День, выбранный Убальдо для похорон друга, оплакивал так рано погибшего парня. Ливень страшной силы бил по другую сторону каменных стен собора Мадлен, когда началась панихида Дориана Готье.
Пьянджи был рад лишь одному — гроб оставался закрытым. Он хотел запомнить друга живым, весёлым, переполненным любовью, а не мертвенно лежащем на бархатной поверхности с прижатой к груди головой.
Теперь он с лёгкостью мог себе это позволить.
Образ Дориана неразрывно будет связан в его памяти с счастливой, будто бы вовсе детской, улыбкой.
Нежные голоса церковного хора зазвучали неожиданно и чересчур громко; Убальдо невольно вздрогнул, и его ладонь крепко сжала женская рука. Сегодня Карлотта пришла вместе с ним, чтобы проводить совсем ещё юного Дориана в последний путь.
Немногочисленные гости занимают свои места на церковных скамьях где-то позади пары. Мужчина не хочет даже видеть их. Он знает, что единственно близких Дориану людей здесь не будет — ни Кристины, ни Рауля. Ему не хочется винить их. Ему известно то, как оба они любили Готье. Видеть это всё им было бы невыносимо.
Служба кажется Убальдо невыносимо долгой и нудной. Он не может смотреть на гроб, стоящий перед ним, без слёз. Мужчина долгое время противится предательской воде, скопившейся в уголках глаз, но вскоре она вовсе затуманивает всё вокруг, и он оказывается вынужденным сморгнуть капли.
Он срывается.
Срывается и отворачивается к покойному спиной, не силясь больше видеть церемонии, слышать звонких голосов хора. Джудичелли мягко гладит его спину, шепча на ухо что-то хорошее, желая его успокоить. Рыдания мужчины разносятся по собору. Он не может больше притворяться сильным. Он потерял самое важное, что имел. Нет смысла казаться холодным и непоколебимым, когда жизнь стремительно разрушается.
Гости церемонии качают головами. Им жаль. Они понимают. Чувствуют всю его боль. Никто из них не знал погибшего так хорошо, как несчастный мужчина, содрогающийся от слёз.
Каждый проходил через это.
Показать свою боль — не позорно.
Когда гроб с телом Дориана помещают в катафалк, Убальдо упирается. Он не желает ехать на кладбище, не желает смотреть на то, как его друга закапывают в холодную землю, как устанавливают надгробный камень с его именем.
— Он хотел бы, чтобы ты прошёл с ним этот путь до конца, — едва слышно шепчет ему Карлотта, сжимая его широкие ладони своими длинными пальцами.
— Это слишком, — выдыхает сквозь слёзы мужчина, опуская глаза в пол, — я кинусь следом за ним в яму, я не смогу…
Она жестом останавливает его сбивчивые слова и, мягко взяв за руку, тянет за собой к катафалку.
— Я буду рядом, — тихо говорит женщина, одарив его печальным взглядом, — ещё немного, потерпи. Ты сильный.
Смахнув ладонью влагу с лица, Убальдо нерешительно кивнул, податливо следуя за Карлоттой к машине. Она усаживается внутрь первая и притягивает Пьянджи в крепкие объятия, не давая ему и секунды почувствовать себя одиноким.
Когда кадиллак выворачивает с красочного бульвара Клиши на улицу Ганрон, лежащую вдоль кладбища, Убальдо отворачивается от окна и тяжело выдыхает. В воздухе, кажется, витает смерть и горечь.
Они тормозят у ворот северного кладбища, и Убальдо с Карлоттой оказываются вынуждены покинуть машину. Тошнота подступает к горлу мужчины, когда он оглядывается по сторонам. Тёмные фигуры памятников плывут в глазах, и его голова начинает кружиться. Здесь словно раскинулась выставка архитектурных шедевров — столь разнообразны надгробия многочисленных могил: ангелы, монахи, гаргульи и демоны — все, как на подбор.
Одинаково гнетущие и пугающие.
Гроб торопливо вытаскивают из катафалка и несут к выбранному Убальдо месту на кладбище. Они следуют за могильщиками к глубокой могиле, расположившейся по соседству с Гектором Берлиозом, прекрасным композитором. Ещё одна приятная мелочь, продуманная Пьянджи.
Священник, сопровождающий их и на кладбище, встает у изголовья медленно опускающегося вглубь земли гроба и неторопливо читает молитву, являющуюся неотъемлемой частью заупокойной службы. Помрачневшая пара притягивает в свои руки по одинокому цветку розы. Ещё совсем немного, и эти колкие цветы станут последней данью ещё совсем молодому парню, близкому другу и преданному влюбленному.
