— Ты же понимаешь, чем это может обернуться? — осторожно продолжил он. — Рин сама сделала этот выбор. Она… в конце концов, из другого времени. Она моложе нас в два раза. Что почувствует она, увидев снова того, от чьей руки умерла? А увидев того, кто едва не разрушил до основания место, за благополучие которого она отдала жизнь? Кто убил множество жителей Конохи и их потомков, чьи жизни она сохранила ценой своей? Кого считала героем, о ком зря целый год лила слёзы? Она… не хотела бы этого. Остановись, Обито, не надо.
— Не тебе решать.
Сколько ненависти было в этом голосе… И Обито снова плеснул в него яд:
— Ты сейчас просто приписываешь Рин свои собственные мерзкие мелочные чувства. Откуда тебе знать, хотела бы ли она видеть меня? Ты просто сам считаешь меня не заслуживающим её. Пусть так, пусть ты прав! Но я её могу защитить! Ты твердишь о выборе, а сам её его лишаешь. Кто ты такой, чтобы отнимать у неё возможность снова жить? Я обещал ей. В отличие от тебя, я буду верен слову. Мне не важно, обрадуется она мне или, чёрт, кинется к тебе на шею, такому святому, и будет меня презирать! Я сдержу обещание, иначе буду презирать себя сам. Не лезь в это, Какаши. Всё, что от тебя зависело, ты уже сделал. А точнее, не сделал.
Несмотря на внешнюю ядовитую сдержанность, он рубил словами воздух, как топором.
— Это ты поставил Рин в ситуацию, где она не могла поступить иначе. Я же готов предложить ей лучший мир, где она точно выберет жизнь, а не смерть. И пусть даже это этот мерзкий несовершенный мир, но она его любила, она за него боролась. И если в моих силах сделать его чуточку лучше, для неё, я сделаю. Это будет реальность, где ей будет безопасно. А самая большая опасность в ней сейчас — Мадара. Я сделаю так, чтобы он не мог больше причинить никому вреда и даже принёс пользу. И, твою мать, Какаши, не смей раскрывать рта сейчас! — рявкнул Обито, заметив, что тот собирается что-то сказать.
— Что ты имел в виду, когда говорил, что когда-нибудь всё будет так, как должно быть?
— Однажды я создам мир, где все будут счастливы.
— Но откуда ты знаешь, какое оно для кого — счастье? Чаще всего люди и сами этого про себя не знают. Я вот никогда не знала, как бы выглядело моё счастье, пока не встретила тебя… И если ты говоришь, что счастье для тебя — это счастье всех людей, — то значит, ты тоже не знаешь. Как ты можешь сделать всех счастливыми, если даже одного себя — не можешь?
Обито тряхнул головой, как будто прогоняя какое-то наваждение.
— И последнее: достать мне риннеган в твоих интересах, Какаши. Ведь тогда я смогу вернуть тебе шаринган. Будешь снова Копирующим Ниндзя.
Он многозначительно приподнял повязку. Оттуда полыхнуло красным. Какаши решил, что спрашивать, откуда у него второй шаринган, не будет. Хватит с него разочарований в Обито.
Да и времени уже много.
Какаши чувствовал себя вывернутым наизнанку, будто душу из него выскребли подчистую тупым ножом.
— Я поговорю со старейшинами. А теперь верни меня назад.
Последнее, что слышал Какаши, прежде чем растворился в воздухе и потерял Обито из виду:
— Завтра в одиннадцать у ворот. Я рассчитываю на тебя.
Какаши успел вяло подумать, что Обито назначил очень удобное время. Ведь Орочимару дал срок как раз до часу дня.
Комментарий к Фрагмент
XXXV
. Часть 2 *Би-2 ft. Brainstorm – По безнадёжному пути
http://savepic.net/8029972.png
http://savepic.net/7996181.jpg
====== Фрагмент XXXVI ======
— Освободи Тобираму.
— Ещё чего.
— Тогда никакого договора не будет.
— Тебя никто за язык не тянул. Максимум, что я могу пообещать — оставлю его в живых. Если в данном случае можно так выразиться, — хохотнул Учиха.
— Мадара, — Хаширама был как никогда серьёзен. — Тобирама не будет нам мешать.
Тобирама, всё ещё безнадёжно прибитый к земле жезлами, не выдержал:
— Ты в своём уме, старший брат? В одном я согласен с этим ненормальным: жизнь тебя ничему не учит. Смерть, впрочем, тоже. Думаешь, я позволю тебе снова поверить ему?
Хаширама его, казалось, не слушал.
— Я не уйду без брата. Тобирама важен для меня так же, как для тебя Изуна.
— И так же мёртв, как и он, — обрубил Мадара. — Мне надоела твоя болтовня. Ты стал ещё большим ничтожеством, чем был. Теперь ты ещё и от своих слов отказываешься. Похоже, мне ничего не остаётся, как избавиться от тебя. Ты будешь только мешать.
— Стихия дерева: древесный дракон!
Учиха не ожидал атаки, и Сусаноо не удержался на ногах. Хаширама редко нападал первым.
— Ринбо!
«Что это за техника? — вскинулся Тобирама. — Я о такой не слышал. Судя по всему, это способность риннегана…»
Вдруг ничего не подозревающий Хаширама оказался мгновенно сброшенным со статуи Тысячерукой Богини и пропахал своим телом около полусотни метров земли. Теперь он пытался подняться, отфыркиваясь в облаке взвившейся пыли. Когда она осела, стало видно, как клочки полуразрушенного тела бумажными бабочками продолжают собираться в воздухе, формируя его недостающие части. Хаширама был ошеломлён и… зол.
— Что это было? — весьма вовремя наивно осведомился он.
Мадара стоял в Сусаноо, скрестив руки на груди, и всем своим видом демонстрировал, что не пошевелил и пальцем.
— Я тебя предупреждал, тебе со мной не справиться.
«Давай, старший брат, сбей с него спесь», — беззвучно злился Тобирама. Учиха был для него красной тряпкой, при виде него ярость испепеляла начисто его всегдашнее хладнокровие, и он искренне недоумевал, почему брат до сих пор с ним не расправился. Вместо этого болтливый Хаширама тратил время на какие-то увещевания. Тобирама скрипнул зубами, обнаруживая, что согласен с Учихой ещё и в этом: слишком много лишних разговоров. Сам он всегда вёл бой молча, ни о чём не предупреждая противника и ни ради чего не поступаясь преимуществом неожиданности нападения. Тобирама даже техники вслух почти никогда не озвучивал и считал, что бесполезно искать во враге что-то, что поможет избежать сражения. Это трусость и глупость. На его веку ни разу не было случая, когда разговоры бы к чему-нибудь привели и заменили собой битву. Если уж дошло до оружия, назад дороги нет. На поле боя всё решает скорость, когда уже Хаширама это поймёт?!
Куройбо не причиняли боли, но собственная вынужденная неподвижность изрядно раздражала. По закону подлости, единственное, что мог сейчас делать Тобирама — это говорить. Он привык не давать выход гневу, а перекипать внутри, но сейчас был тот редкий случай, когда это становилось выше его сил:
— Старший брат, чего ты ждёшь?! Ты же не собираешься пойти на поводу у Учихи?
Хаширама сделал шаг вперёд, гордо вскинул голову и открыл глаза, лучащиеся сейчас чем-то вроде решимости, волнительного предвкушения и готовности принять вызов. Тобирама выдохнул. Наконец-то брат взялся за ум.
— Будь по-твоему, Мадара. Я верю твоему слову. И ты тоже можешь верить моему.
Тобирама выругался. Какого дьявола опять творит Хаширама?! Он прикрыл глаза, чтобы не видеть мерзкой улыбки Учихи и стараясь восстановить самообладание. А когда снова распахнул их, рядом с ним вспыхнул жёлтым образ Четвёртого Хокаге, наследника одной из лучших его техник.
— Второй-сама, — не глядя поприветствовал его прибывший.
Держа в единственной руке кунай с телепортационной печатью — толковая идея, в который раз мысленно похвалил Тобирама, с ним печать можно метать на расстоянии, что очень удобно, — он пригнулся в боевой стойке, как тигр перед прыжком, и затравленно озирался вокруг. Когда Тобирама последовал его примеру и перевёл взгляд на поле, ни брата, ни Учихи обнаружить не удалось. Чёрт, он отвлёкся и упустил момент, когда их чакра исчезла.
— Где Мадара и Первый-сама?
Тобирама стиснул зубы, чтобы не сорваться на ни в чём не повинном мальчишке, и промолчал. Будучи сенсором, Четвёртый тоже уже почувствовал их чакру далеко на девять часов и рванул с места.
