Дейдара молча запустил меня в палатку, где ему нужно было переодеться, а мне — покончить на сегодня с медицинской помощью. Ровно на двух третьих её площади царил бардак и хаос из вываленного на пол имущества и разложенных спальных мешков, а на оставшейся трети лежал аккуратно сложенный мешок рядом с безукоризненно застегнутой спортивной сумкой. Саске и его соседи. Картина маслом.

— Я… очень тебе благодарен, — Дей вдруг заговорил. Очень тихо, но я слышала каждое слово, наполненное какой-то невысказанной надеждой. В груди неприятно потяжелело, а пальцы будто онемели. Лучше бы он и дальше молчал. — Знала бы ты, как я ценю, что ты сейчас здесь, и как жалею, что…

— Не надо, — так же тихо оборвала я и, до побеления костяшек вцепившись пальцами в шершавую ткань аптечки, поджала губы. Дей замер, чуть склонив голову набок, а я с трудом не отвернулась, обреченно понимая, что сейчас не время прятать взгляд. — Послушай… Я рада, что ты в порядке, и, конечно же, не оставлю тебя без помощи, но… — Слова больно драли горло. И дело даже не в том, что я, похоже, всё-таки простыла во время ночной прогулки, а в том, что у меня не хватало духу произнести их с нужной толикой холодности, и голос предательски дрожал. — Но на этом наши пути расходятся. Прости. — «Прости» здесь явно было лишним.

Тсукури отвернулся и кивнул, только вот этот кивок, как мне показалось, был предназначен не мне — он просто что-то для себя решил. Стягивая с себя футболку, Дей очень громко сопел, а я уже давно знаю, что это означает. Злится. Вот только из-за чего?

— Что, даже не дашь мне шанс всё объяснить, м? — нервная усмешка, и Дейдара плюхнулся на колени спиной ко мне.

— Не уверена, что хочу знать подробности.

Открыв бутылку с антисептиком и помочив ватный диск, я присела рядом и, перекинув длинные пшеничные волосы вперед, на плечи, чтобы не мешались, принялась осторожно обрабатывать оплывшие места укусов. Руки предательски дрожали, да ещё и к щекам то и дело приливал нездоровый румянец.

Я боялась этого разговора так, будто сама провинилась, а не уличила друга в предательстве. Наверное, потому что в глубине души знала: во мне может не найтись ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Как я когда-то простила ему все унижения времён средней школы, так могу простить всё и сейчас, проглотив раздирающий ком обиды. Но вот хочу ли? Нос защекотало, и я, отвернувшись, чихнула куда-то себе в рукав. Между мной и Дейдарой уже пару минут висело молчание, давящее и тягучее, и оно изрядно усугублялось тем, что в лагере, кроме нашей команды и Конан, никого не было. Снаружи тоже было тихо.

— Давно ты в курсе? — почти бесцветно спросил Дей, но в это напускное спокойствие я не верила ни секунды: руки, что он держал на коленях, то и дело сжимались в кулаки.

— Дня три, — я зачем-то пожала плечами, хотя Тсукури этого жеста определенно не мог видеть. Со спиной было покончено, и потому я попросила его повернуться ко мне лицом.

— Нами… — выдохнул Дей, как-то неохотно и без энтузиазма разворачиваясь. — Я знаю, как это всё выглядит, и я действительно виноват перед тобой, но… — Дейдара осекся и поджал губы, когда я принялась осторожно протирать очередной смоченной ваткой его щеку. По-видимому, ему, как и мне, было не по себе от этого противоестественного сочетания заботы и невысказанной обиды. — Ты ведь знаешь, у меня и в мыслях не было сделать тебе больно.

В нос настойчиво пробирался запах антисептика, от чего всё время хотелось чихнуть на бис. Рука замерла на лбу Дея, и я непроизвольно нахмурилась, нарочито небрежно убирая его длинную чёлку за ухо. Вот же ж понаотращивал волос! Он так скоро и Ино перегонит!

— Неужели? — я нервозно улыбнулась. — А мне казалось, что ты решил так отомстить мне за то, что я тебя тогда бросила. — Сказала. Я действительно сказала это вслух. Дейдара на мою реплику как-то странно усмехнулся. Мне что, одной здесь не смешно?

— Ага, как же, — хмыкнул он. — Решил на спор лишить тебя девственности, над которой ты тряслась настолько, что бросила меня, м. Может, у тебя всё-таки есть варианты поумнее?

Его слова меня задели. Так вот, что он считает причиной нашего расставания? Да, я действительно не хотела торопить события, о чём ему, конечно же, говорила, но… «Тряслась»?! Серьезно?! У него что, настолько короткая память? В последний раз, когда я была у Дея дома, в феврале, мы уже были готовы перейти черту: затяжные переглядывания, объятья, поцелуи в шею, недвусмысленные касания… Всё шло к тому, что с этого дня между нами всё изменится, перейдёт на другую ступень. И изменилось. С работы пораньше явилась его мама и застукала полуголого сына со мной в задранной до бюстгальтера футболке и расстёгнутых джинсах. Словами не описать, как мне было стыдно. Пока я спешно натягивала свитер, который, как назло, завалился за диван, Тсукури-сан сильно жестикулировала и не стеснялась в выражениях, высказывая всё, что она обо мне думает, и даже крики Дейдары её не затыкали. Он выскочил на улицу вместе со мной: лохматой, с глазами на мокром месте и в наспех запахнутой зимней куртке. Было обидно. Ещё и свой любимый шарф, который мне мама связала, я тогда забыла на полке в прихожей… А через две недели мы с Деем разошлись, и иногда я думаю, что если бы карты легли в тот день по-другому, этого бы не случилось.

— Ну, во-первых, ни над чем я не тряслась, — нахмурилась я, непроизвольно сильней надавив на ватку, отчего Тсукури раздраженно зашипел, — а во-вторых… Ты действительно думаешь, что мне интересно знать, почему ты на меня поспорил? — На лице Дея, как мне показалось, отразилось оскорбленное недоумение. — Сейчас это уже ничего не изменит. Просто помолчи, если не хочешь обмазываться этой гадостью самостоятельно.

Я думала, что Тсукури начнёт возмущаться и скажет что-то вроде «ну и вали», но он лишь шумно выдохнул и больше не проронил ни слова. Разве что бросил скупое «спасибо», когда я закончила и запаковала всё обратно в аптечку. Сдержанный кивок в ответ, и я поспешно вышла наружу. Голова настойчиво гудела, как после затяжного плача, руки всё ещё потряхивало, а в груди осталась гадкое и сдавливающее легкие чувства, что мне нужно от всего закрыться и спрятаться.

Вернувшись в свою палатку, я изнеможенно рухнула на развёрнутый спальник и сгребла в охапку толстовку Итачи, которую мне ещё предстояло вернуть. За сегодня мы и парой слов не перекинулись, хоть у меня и были возможности подойти к нему и заговорить. Вместо этого я просто изредка посматривала в его сторону, и он совершенно точно это замечал, потому что несколько раз наши взгляды пересекались.

Толстовка пахла сэнсэем. Именно этот аромат я почувствовала, когда имела дерзость его обнять. Лёжа вот так с одеждой Учихи в обнимку и вдыхая его запах, я успокаивалась, хоть это и было немного маньячно. Или много. Итачи мне нравится. Очень нравится. Но даже если допустить сумасшедшую мысль, что он может смотреть на меня как на девушку, а не как на ученицу-бывшую соседку, я знаю, что шансы, что мы когда-нибудь будем вместе, стремятся к нулю. Саске говорил всё верно: для Итачи его моральные идеалы в любом случае стоят выше чувств, а, значит, максимум, на что я смогу надеяться, это на свидание года эдак через три, когда я закончу школу. Три года — это целая вечность. За это время многое может измениться.

Мысли об Учихе улетучились быстро, вновь оставив меня один на один с послевкусием от разговора с Дейдарой. Опустошающие эмоции больно теснили грудь, и, наверное, стоило разреветься, чтобы стало легче, но слёзы больше не шли. Как будто я перегорела, как лампочка, ещё там, дома, плача в мамино плечо. Теперь все чувства словно утягивало в чёрную дыру, а мне оставалось лишь смотреть на всё это и пытаться вспомнить, в какой момент моя первая любовь развалилась в труху. Я ведь действительно считала, что люблю. Хотела, чтобы Дей был со мной, чтобы школьная любовь переросла в нечто большее. Даже сейчас язык не поворачивается сказать, что чувств у меня к Тсукури больше нет. Сегодня я по-настоящему за него испугалась и поняла, что зла я ему не желаю. Хочу, чтобы у него всегда всё было хорошо, чтобы он был счастлив… Вот только подальше от меня, пожалуйста, не за счёт моих нервов.