Но Вильгельмина будто бы ничего не ощущала. Кровь не стыла в жилах, никакого волнения или обострившихся, как у охотника, инстинктов самосохранения. Мне уже начинало казаться, что от ступеней до главы Третьей станции не добрый десяток маленьких шажков, а взлетная, мать ее, полоса.

Я не слышала того, о чем они говорили, хоть и находилась в пугающей близости. Только участок бледной кожи. Только нашептывание медицинского шприца. Сделай это. Сделай это. СДЕЛАЙ!

Убийство — это плохо.

Я не заносила, подобно палачу, меч, а с силой воткнула иглу в кожу, испугавшись больше, чем не подозревающая Венебл. Та резко обернулась и удивленно открыла рот. Слова «что за чертовщина» застыли в глотке. Игла вошла во всю длину, «как надо», но сам цилиндр остался наполнен жидкостью.

— Ни на что не способна, — давя на рукоятку поршня, выплюнул сквозь стиснутые зубы Майкл, который так сильно не любил марать руки.

Рука Вильгельмины коснулась места укола, темные губы продолжали шевелиться без единого звука. Может, дело снова в моем слухе? Она выглядела напуганной. Впервые. Ситуация больше не поддавалась ее контролю, лошади взбесились, неся ее сквозь чащу, а поводья волочились следом.

Я думала, что войду в раж, скажу ей ироничное: «Спокойной ночи, мисс Венебл», оставлю легкий поцелуй на память, вкушая капли ее личного яда с губ.

Я думала, что запаникую, заплачу, брошусь искать утешение и говорить: «Посмотри, ты сделал меня убийцей! Я бы и муху не обидела!»; услышу голос бабушки, напомнившей о заповедях.

Венебл упала навзничь не грациозно, а подобно мешку, наполненному дерьмом и желчью. Она еще дышала, ресницы дрожали, но слабость окутывала паутиной. Трость я успела поймать налету, нагретый теплом чужой ладони набалдашник ужалил змеей.

Нет, нет, нет. В жопу такое убийство. Вильгельмина просто уснет и не проснется, а это благородная смерть. Почти старческая.

«Здесь нужна решимость. Для того, чтобы убить животное следует просчитывать каждый шаг, а еще целиться так, чтобы не повредить сильно туловище. Как это сделать? А это секрет. Если вы размозжите ему голову, то чучело на продажу не сделать. Шкуру следует сдирать бережно».

Воспоминания, которые едва ли не старше самого Майкла (ха-ха), истории, что рассказывал сосед — любитель приложиться к бутылке джина, пришли на ум случайно. Главный акцент был на решимости.

Трость в руке горела. Я ударила ее по лицу, попав черт-пойми-куда, но боль, словно разряд молнии, пронзила руку до самого плеча. Следующий удар - и снова в лицо. Мне хотелось выбить из нее мозги, кокнуть, вдохновляясь действиям Галланта, что излил всю копившуюся годами ненависть на бабку. Начинить Венебл тем же дерьмом, будто рождественскую индюшку: затолкнуть в нее куски гнилого мяса, вбить в рот тростью. Пусть давится, захлебывается собственной слюной и желчью.

Месть, может, и следовало бы подавать холодной, но она горячая и ядовитая, сбивающая дыхание, сковывающая легкие, заставляющая белки глаз налиться кровью.

Выплескивающаяся фонтаном ненависть обжигала горло, как выпитая залпом стопка водки без примеси клюквенного сока. Необузданное и первобытное желание смерти и пыток, которое многие прикрывают состоянием аффекта, тает на языке, будто кисло-сладкий соус или превосходно приготовленная телятина и оставляет приторность, как взбитые сливки.

Я наносила удар за ударом, точно герой мультфильма, который бьет клюшкой для гольфа по мячу, но снова и снова в воздух взмывают комья травы и грязи. Или ребенок с завязанными глазами, рассекающий воздух палкой, но никак не попадающий по мишени, чтобы вызволить сладости наружу.

Но я попадала! Я била по физиономии Вильгельмины Венебл, пока руку не сковало судорогой. Воздуха стало катастрофически мало, будто бы ее душа, готовая преследовать меня, обмотала вокруг шеи несколько невидимых петель.

— Она мертва, — прошипел змеем Майкл, растирая онемевшие конечности. — Она уже давно мертва.

«Так вершилось возмездие… — подумала я, вглядываясь в изуродованное лицо, что расплывалось перед глазами, теряя прежние черты. — Возмездие за угнетенных, униженных и оскорбленных, подвергнутых гнусной смерти».

Вранье. Я хотела отомстить за саму себя. Они уже мертвы. Я думала только о себе.

Пункт «сборы» оказался лаконичным — все тряпье Венебл было варварски сдернуто и с грохотом упало на пол. Серьги я стащила с мочек ее ушей, оставив их и трость себе в качестве сувенира.

В той жизни, старом мире, мама тратила на подготовку к Рождественскому ужину или Дню благодарения добрые часы драгоценного времени. Я сейчас не могла вспомнить подробно ни одного ее наряда, кроме какой-то одежды, что привиделась в бреду, хоть стоило закрыть глаза, и мне чудились десятки вешалок, аляповатые наряды, костюмы и дюжина джинсов.

У сводной сестры был красно-зеленый сарафан. Ей покупали его с рождения, наряжая малютку, точно помощницу Санты. В моем детстве такого дерьма еще не шили.

Я с трудом вспомнила о последнем костюме на Хэллоуин — Миа Уоллес или кто-то другой?

Хэллоуинская ночь и объявленный бал-маскарад напомнили, что любой трофей подлежит волшебному превращению в украшение, дополнение к образу небезызвестной главы Третьей станции. Вчера была одна, сегодня другая. Мне понравилась идея того, что «мисс Венебл» — не человек с потребностями и желаниями, а всего лишь нарицательное имя, новое звание в новом мире.

«Вот, смотри, прошла мисс Венебл» — будут говорить другие, когда захотят выделить управляющего среди стаи стервятников-надзирателей.

Я даже пахла как Венебл.

Сандал пропитал каждое ее платье, а еще этот запах пудры! Дешевой, стягивающей лицо, как глиняная маска в салоне. Ядовитая отдушка напоминала о невинности и старости, будто бы между двумя возрастными отрезками простиралась пустота. Ты или старуха, или дитя.

Хотелось оттереться отбеливателем.

Чем больше ступенек оставалось позади, тем тише становились голоса. Мне не нравилось, как волочился подол на платье Вильгельмины. Юбки лиловых платьев покачивались, точно колокольчик.

— Не присоединишься? — я попыталась перевести вес тела на трость, но испугалась, что деревяшка треснет. — Король бала оставит подданных хиреть от тоски?

Майкл хмыкнул.

— Чуть позже. У меня для тебя есть небольшой подарок, — его голос повеселел. — Протяни руку.

Я повиновалась.

Что-то прохладное, прямоугольное и обмотанное, точно новехоньким мотком бечевки, белой резиной. Боги. Я сдержалась, чтобы не завизжать.

— Где ты это взял?

— Позаимствовал в кабинете прежней управляющей, — Майкл пожал плечами. — Он заряжен, пользуйся.

Я вертела в руках мобильный телефон, точно пещерный человек, получивший коробок спичек. Смертельное устройство, право слово, сохранившее тех, кто терял очертания в памяти, становился не больше, чем воспоминанием и лирическим героем. Смогу ли я когда-нибудь посмотреть на фотографии родных? Смогу ли послушать музыку, песни, поющиеся голосами мертвых из могил, но не похожие на завывания.

Дух мнимого веселья и иллюзия праздника исчезли. Мы насладились шоу, довольно.

— Если ты еще хочешь повеселиться, следует поспешить. Когда я спущусь, праздник окончится, — напомнил Лэнгдон, возвращаясь к какой-то ерунде, связанной с перераспределением жителей станции. Он переставлял прямоугольники с фамилиями из одного столбика в другой, но всякий раз находил причину, почему этот вариант паршивый.

Ступенька, ступенька, впереди еще пролет…

***

Они предавались внизу примитивному развлечению, подходящему для какой-нибудь ярмарки прошлого века. Маски из папье-маше остались невостребованными в уголке, пали, так и не обнажив истинную личину.

Галлант в бессовестно заимствованном жесте — заложив назад обе руки — выудил красное, похожее на пластмассовое, яблоко, а после зачесал назад выбеленные мокрые пряди, соскользнувшие на лицо. Его распирало от удовольствия быть самим собой, будто победа строилась на одних яблоках.