Майкл снова предстал растерянным, когда мой взгляд сфокусировался на его лице. Правая рука, которой он ударил меня, осталась согнутой в локте, а от ладони, будто бы исходил жар. Я провела пальцами по лицу, убеждаясь, что щека не горит, но шрам не успокаивался. Вспыхнул, словно спичка.

Странное дело, что взбудораживался только тот, что я нанесла сама ножом, а под глазом — подарок от Венебл, точнее ее трости, — белый и почти незаметный, никогда не доставлял хлопот.

Майкл повторил мои движения и большим пальцем обвел шрам на щеке, а после коснулся того, что под глазом, спрашивая при этом, чем и когда они были нанесены. Я рассказала.

— «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя?»

— Ну, в общем-то, да. Я бы назвала инициацией.

Я подумала о времени. День уже умирал, минуты в этом кабинете утекали сквозь пальцы. Мы вновь расположились по разным углам: Лэнгдон за столом, я на кофейном столике, прислонившись к подлокотнику заранее развернутого кресла. Несмотря на ход беседы, словно сочившейся гноем, возвращаться не хотелось.

— Почему ты спросил о моей заинтересованности в чужом мнении? — нет, глупый вопрос! — Подожди, не отвечай. Что ты имел ввиду, когда… О каком необходимом давлении и ублюдках шла речь?

— Разве на Третьей станции разнообразие поводов? Речь, конечно, о выживании. Достаточно двух импульсов, чтобы люди перегрызли друг другу глотки: деньги и выживание.

— А тщеславие?

— Тогда уж вспомни смертные грехи. Я уже говорил тебе, что прошлые правила — бессмысленный набор слов, которому никто не следовал. Зачастую священники становились наихудшими грешниками, плюющими на Божье слово. Впрочем, мы говорили не об этом, — осадил мой пыл Майкл. — Все сражаются за место в Раю. Ну, кроме тебя, конечно. Ты же выше этого. Вроде как.

Я потерла висок средним пальцем. Карт на руках недостаточно для возражений.

— Доносы? — я отчаянно попыталась припомнить прегрешения Галланта. — Подожди, парикмахер прикончил бабку, чтобы занять ее место? Иви прошла отбор?

— Близко, но нет. Маски спали, Элизе, а родственные узы теперь не в счет.

Я вспомнила Иви, жуткие лиловые перья на вороте халата, и жеманно произнесенное выражение «Кровь — не водица». Она донесла на внука, возможно, придумав историю, хотя, думаю, ей нет смысла фантазировать. Иви с легкостью могла заменить свое имя на его.

Зачем бороться? Эта мысль не давала покоя, но делала особенной. Побороть базовые инстинкты и не хвататься за жизнь — дорогого стоит. Я понимала, что это ложь. Я просто не осознала происходящее и была убеждена в бессмертии, когда жизнь, может, и прервется, но однажды черная дверь распахнется вновь. Майкл Лэнгдон, заведя обе руки за спину, спесиво обогнет личный ад и вызволит обратно.

— К чему весь разговор на тему ублюдков? Меня предали? — я старалась, чтобы голос прозвучал беззаботно. Правду слышать не хотелось, но отступать было бы глупо и трусливо. — Это не два вопроса, а уточнение.

— О тебе очень весело отзываются окружающие. Например, Венебл. По ее мнению, девчонка Вандербилт — безмозглое порождение инцеста. Угадаешь свое прозвище?

— Конченая истеричка или сумасшедшая сука?

— Банально. У нее фантазии больше, чем у тебя, а потому ты — абсцесс или неоперабельная опухоль на теле человечества. Мое любимое — неуправляемая падшая девчонка «не-все-дома», что насосала на золотой билет. Твое безумие никому не пришлось по вкусу, к сожалению.

Ничего нового. И все же слова Венебл оскорбили, хоть я и не сомневалась, что драная сколиозница обо мне такого мнения. Недотраханная сука, дрочащая тростью, пока никто не видит. Нестерпимо захотелось ворваться к ней в комнату, завести разговор и бросаться предложениями, содержащими слова: «абсцесс», «опухоль», «отсос». Клянусь, если, вскинув кости, мне выпадет шанс избить ее без последствий, я им воспользуюсь. Аминь.

Майкл задумчиво и почти не моргая, смотрел на меня, водя указательным пальцем по гладковыбритому лицу. Я пришла к мести сама или это очередная уловка? Может, Венебл ничего про меня не говорила, а он взращивал во мне ненависть, заставлял усомниться в реалистичности происходящего?

Я попросила не копаться у меня в голове. Лэнгдон заверил, что и не думал об этом, напомнил об отсутствии причин для вражды и объявления друг друга супостатами. На краю стола располагался черный стакан с канцелярскими принадлежностями. Я без спроса забрала его в руки и принялась перебирать затупившиеся карандаши и ручки с пустыми стержнями, прозрачные стенки которых хранили немного чернил.

— Речь все же не о Венебл, — добавил Майкл, забрав у меня из рук новую игрушку — карандашную точилку. — Расскажи о своей подружке.

Я раздосадовано сцепила пальцы в замок, напоминая себе, что всякое слово, произнесенное им, может быть ложью. Предательство со стороны Серой — что-то новенькое. Руки похолодели от страха, будто бы тело знало лучше, чем разум. Я отозвалась практический заготовленной фразой: «Друзья — не прислуга, но с прислугой дружат».

— Похвально. Ты, конечно, ей доверяешь, не сдерживаешься, жалеешь. И незадача, — голос снова перешел на шепот, — она не верна тебе, не чтит излюбленный мисс Гуд дух сестринства, и свет, который ты, вероятно, видела в ее компании, оказался тьмой.

«Я — не бывшая балерина, не списывайте», «Мисс? Все хорошо?», «Какое платье вы хотите сегодня?», «Вы не должны обращаться ко мне иначе. Меня зовут Энди», «У меня еще много дел, прошу прощения».

Он мне это внушает. Пытается стать единственным, кому я смогу доверять, чтобы окончательно сломать, чтобы мне было некуда и не к кому бежать.

— Ложь. Сколько времени потребовалось, чтобы придумать историю?

Майкл фыркнул. В очередной раз напомнил об отсутствии повода для хитросплетений лжи, а после добавил пару слов о Коко, смешавшей своего ассистента с дерьмом, будто бы это могло утешить.

«Если бы мне хотелось сделать что-то, ты бы никогда не догадалась».

Я заверила в обратном.

«Легко тронуться умом, придумывая все, что ты мне приписываешь».

В одночасье потерялся интерес к происходящему. Думала, что замолвлю слово за парня, Тимоти, но вовремя отогнала эту глупость. Это наведет на соответствующие вопросы со стороны каждого, а еще Эмили не убивалась по нему, не рыдала, не засиживалась в шкафу его комнаты, вдыхая запах еще не выстиранной одежды.

Наделять людей хорошими качествами и поступками — большая ошибка. Чаще всего ожидания не будут соответствовать действительности.

У меня оставалось еще много вопросов, а полученные ответы — пустой треп, который занял не менее бесполезные часы. Этим мне и придется заниматься ближайшую сотню лет: разговаривать с ним, выходить из себя, слушать неприятные вещи и не получать ничего полезного взамен?

Когда-нибудь ему надоест и моя жизнь оборвется. Это предположение успокаивало, создавало иллюзию надежды на освобождение, поэтому я не спешила бросаться в ноги и умолять отпустить, выжечь душу, превратив в горстку пепла. Пыль, что укроет тонким слоем сияющую кожу сапог, будет втоптана в трещины в полу, забьется в углы и осядет на балясинах.

— Одна просьба, ладно? — я подошла ближе к двери, но не спешила ее распахивать. Не хочу обнаружить тех, кто припал ухом к щели, думая, что улавливает каждое слово. — У меня нет желания попасться на глаза старой карге. Ну, мисс Мид.

— Пожалуйста, не говори о ней так, — интонация переменилась до неузнаваемости. Майкл произнес это мягко и почти умоляюще. — Это ее работа — выполнять команды.

«Не команды, приказы» — прозвенел голос мертвеца-военного в голове.

— Сделай одолжение: не оскорбляй ее в моем присутствии. Мисс Мид дорога мне.

«Твоя Корделия уничтожила всех, кто был мне дорог. Она сожгла мисс Мид!»

— Скажи еще раз.

Мисс Мид. Конечно. Из его уст ненавистная фамилия звучала иначе — мягко, приторно-медово, наводило на мысль о лугах***, если бы я слышала имя только от Майкла. Другие говорили о ней, точно о неизлечимом диагнозе, плевке в лицо.