Ту ночь я провела в комнате для дезинфекции, подвергаясь ударам пожарного рукава по спине и бедрам, как альтернативе плети, стальным проводам или дубинке. Это не было унизительно, пока не пришла Мид и не заставила проходить процедуру дезинфекции. Обнажаться, испытывать радости напора ледяной воды из злополучного рукава, растирание кожи щеткой до кровавых отметин. Я искупила свой грех сполна.
Когда Мид достала плеть, я засмеялась и сказала, что это забавно. Голос звучал безумно и отстраненно, будто бы не принадлежал мне больше. Ударов было не много, а может, я просто настолько перестала уделять этому внимание, что практически не замечала их. Ни слезы, ни мгновенные вспышки боли не имели значения.
Это напоминало избавление от другой боли — моральной, а еще от злости на саму себя. Я переключала внимание на нового врага, испытывала ненависть к беспомощности, к тому, что вызывала у самой себя жалость.
Всю ночь я ждала Венебл. Хотела, чтобы она взглянула на результат своих трудов, выставила меня в центр музыкальной комнаты в назидание остальным; но Вильгельмина так и не пришла, наверное, нашла занятие поинтересней. Вот до чего мы дошли.
Подохнуть мне не давали. Еще одна непозволительная роскошь на Третьей станции — смерть.
После комнаты дезинфекции я решила, что мне следует занять себя чем-то. Голова уже плохо работала, воспоминания путались и выцветали, а я не могла этого допустить.
Тогда я начала рассказывать себе историю своей жизни. Пересказывать. Начинала с самого простого — детства. По ночам я гладила саму себя по щеке или волосам, укутывалась с головой в одеяло и нашептывала истории о собственном детстве, родном городе, семье. Я говорила себе это снова и снова, запоминая все в деталях, пока не пришла к осознанию, что истории правдивы и не привиделись в одном из кошмаров.
Дальше, конечно, сложнее. Я охватывала все больше и больше событий, временной диапазон становился шире. Процесс пересказа стал длиться дольше, каждое предложение выстраивалось даже в голове не за один день. Жизнь снова приобрела призрачную надежду на смысл.
Я столько рассказывала самой себе по ночам и во время коктейлей, что было бы эгоистично оставить историю не озвученной, не написанной, не выплеснутой каплей вина на бледную скатерть. Буквы придадут физическую оболочку тщательно выстроенным предложениям, которым больше не придется плавать в мозгу.
Дальнейшие мои действия Вам известны.
Я начала записывать свои воспоминания в книгу Натаниэля Готорна, что символично, как и выбор — «Новые Адам и Ева», чтобы убить время и усталость. Мною двигало желание рассказать историю, выбрав только то, что, будет интересно читателю, оставить некий след, хоть и варварский, заключить душу в строчки-воспоминания, которые будут жить и после.
Больше мне нечего сказать.
***
Я закрыла книгу и тихо засмеялась. Растрачиваю литературное наследие, используя его, как единственное место, где мне удалось реализовать свой скромный писательский талант.
Оставить открытый конец автобиографии, написанной при жизни, я считаю неплохим ходом. В конце концов, мне действительно больше нечего сказать. На изложение своей жизни я потратила несколько месяцев, воссоздавая каждый эпизод детально, а сколько времени уходило на бессмысленные слезы?
Недавно мне снилось, что я была в какой-то европейской стране, снимала квартиру или что-то типа того, и в какое-то время суток распахнула окна, высунувшись почти наполовину; ветер касался обнаженных еще или уже не исполосованных участков кожи.
Иной раз я плакала даже от описаний, например, “прическа а-ля либидо рвется наружу” или “антенна радиоприемника”. После шуточных слов о Земле, вызывающей кого-то из космоса, я представила, что кто-то в самом деле сейчас в космосе и пытается связаться, но безуспешно. Ведь больше ничего не существует.
Я ничего не увидела. Не думаю, что если бы не было апокалипсиса, я бы стала заядлым путешественником, но когда ты погребен под толщу земли, то теряешь всякую возможность стать другим человеком, стать кем-то еще.
Недавно я прошла инициацию. Теперь я — настоящий обитатель Третьей станции.
Все это, конечно, образно.
Неделю или две назад один из Серых попытался уломать на секс свою подружку. Ну, так говорят. Мою версию с изнасилованием никто и слушать не стал. Разумеется. Я слышала, что она сопротивлялась и повторяла: «Нет, не надо, не хочу», пока он не закрыл ей рот тряпкой для полировки деревянных изделий, и ее слова не превратились в мычание и хрипы.
Я могла спасти ее дважды. Первый раз — воткнуть вилку ему в шею, а во второй — выбежать, когда за ними пришли, чтобы отвезти на казнь по выдуманным правилам. Я испугалась, что меня казнят тоже. Парадокс, но последние месяцы мое поведение было достойно золотой звездочки. У меня была книга воспоминаний, личный дневничок, называйте как хотите, а потому смерть до того момента, пока я не поставлю точку в конце последнего предложения, не вписывалась в планы.
Венебл была права. Я закрыла свои уши, спряталась в шкафу и раскачивалась там, пока гомон не стих, а на следующее утро молча переводила взгляд с одного лица на другое, замечая, насколько все они они безразличны к ночным потасовкам.
С той поры, когда пришло осознание, что в этой игре не предусмотрен победитель, но достаточно побежденных, мне открылась масса вещей, которые можно использовать для самоубийства. Например, штанга в платяном шкафу и белые чулки. Я могла обвязать их вокруг шеи, а другой конец намотать на штангу. Еще один вариант — выкрасть плечики из гардероба Серых (Энди мне показала общую комнату, пока никто не видел) и воткнуть острие в глотку или глаз. Они же придут на помощь при изнасиловании или принуждении вынашивать ребенка — можно порвать матку и умереть от внутреннего кровотечения.
Настоящий простор для сомнительного творчества.
Но моя смерть доставит удовольствие Венебл, я стану еще одной в списке тех, кого она сломала. А еще станет темой для бесед Коко и Галланта. Я желаю доставлять им всем такую радость.
С Галлантом у меня отношения и вовсе испортились. За прошедший год или уже больше? — я потерялась во времени, — волосы отросли настолько, что остатки черного цвета оставались лишь на кончиках волос. Мне хотелось избавиться от них, резать было нечем, а у цирюльника ножниц в арсенале больше, чем в парикмахерской в захудалом городишке.
Галлант был непреклонен. Твердил о потере музы, вдохновения и о том, что от моих рыжих прядей на него накатывает тоска и тошнота.
Ножницы, конечно, я у него стащила и криво обрезала все, что мне не нравилось, но взаимные оскорбления не прекращались.
Однажды я представила, что после такого вечера Галлант зажмет меня за какой-нибудь стенкой с мыслью воткнуть ножницы поглубже в глотку но, затуманенный продолжительным умерщвлением плоти, в итоге просто отымеет здесь, перехватив мои руки, чтобы после переплести пальцы и быстро кончить.
Первый раз сама мысль о похоти и желании вызвала забытое чувство удовлетворения, какой-то жизни и насыщенности, но при последующих оказывалась глупой. Галлант сам мечтал о подобном и никогда бы не стал инициатором, и дело вовсе не в сексуальной ориентации. Ему нравится быть ведомым.
Фантазия спасала, но быстро надоела, так как представлять тощего и беспомощного подонка Галланта раз за разом становилось сложнее, а остальные — не мой типаж. Тот Серый, которого казнили, выведя на поверхность, мне нравился куда больше, но в беседе тот был омерзителен, а в жизни не чистоплотен. Был.
От недостатка секса (его полного отсутствия) ничего не произошло. Гораздо страшнее было бы забеременеть в этих стенах. Во-первых, скрыть это будет невозможно, во-вторых, Венебл устроит страшный суд и не поведется на непорочное зачатие, в-третьих, если ребенку и позволят родиться, он долго не протянет и умрет, возможно, даже вместе с матерью. О дальнейшей судьбе тел не стоит думать.
Ничего хорошего.
Сегодня я проснулась до колокола. Последнее время нас будят только таким образом. Энди уже стояла в дверном проеме, готовая помочь со шнуровкой корсета или застежкой платья, если я попрошу. Насколько мне известно, но такая честь только для женской половины.
