Публика ближе к полудню, когда я решилась прибыть в аэропорт, собиралась непримечательная, что позволяло легко затеряться в толпе. «Командировочных» с небольшими кожаными портфелями и кейсами для ноутбука уже нет: они улетели ранними рейсами, хотя мне с трудом верится, что в Лафайетт обитают бизнесмены. Остаются те, кто разъезжается по домам после встречи с родственниками, на похороны, на дни рождения, свадьбы, или затерявшиеся путешественники, выбравшие не самый лучший маршрут.
Выбор точки назначения, честно говоря, не велик — Даллас, Хьюстон, Орландо, Атланта. Исключим то, что находится в Техасе и остается вспоминать географию пятого класса, гадая, что из двух крайних вариантов дальше от дома. Ни мотель, ни гостиницу я не бронировала, хотя бы по той причине, что сомневалась, уеду ли сегодня. Сумка, собранная еще в Кроули, неприятно оттягивала плечо и била по бедру.
Одежды у меня не было. Форма Готорна, одно платье (отданное навсегда одной из девушек, когда Миртл театрально отозвалась, что чувствует запах немытого мальчишки), две аляповатые блузки и одна юбка, доходившая до середины голени. На последние вещи пришлось изрядно потратиться, чтобы соответствовать общепринятому образу: никто не захочет слушать о судьбе и изменах от девушки, напоминающей учительницу испанского языка. Я меняла блузки, если сеансы повторялись, ярко красилась и носила дешевую бижутерию — на каждом пальце по несколько колец. Засыпать с сырыми волосами, закрученными в жгут или в неопрятный пучок, и вовсе вошло в привычку. Каждый день поганое воронье гнездо на голове. Но сегодня я не поленилась вычесать колтуны, воспринимая это как знак к отъезду.
Атланта почти в пятиста милях, Орландо в шестиста восьмидесяти пяти, но во Флориде я уже умирала, а в Джорджии… ничего кроме персиков нет.
Под итог я решила выбрать самый поздний рейс. Можно подумать, что тыкаться в темноте по окраинам в поиске недорогого хостела — прекрасная идея.
Ночью мне еще не приходилось летать. Электронное табло вылета с указанием авиакомпаний, — можно ли умереть еще раз, если воспользоваться лоу-костом? Зрение у меня в последнее время ни к черту и приходилось щуриться. Здесь какая-то идиотская система: вверху указаны самые ранние рейсы, давно совершившие посадку в Техасе, а последний рейс — он же первый завтра. Начиная с рейса в четырнадцать десять, напротив времени отправления бежит красная строчка «Задержан Задержан Задержан».
Что за чертовщина.
Люди не обращали на это дерьмо внимания. Может, в Лафайетт и принято задерживать и отменять рейсы каждый день, но пусть я стану исключением! Пробираясь сквозь сонную шатающуюся толпу, не нашедшую свободного кресла до объявления регистрации, краем глаза я уловила движение — черная фигура, не вписывающаяся в общий антураж любителей свободных клетчатых рубашек и однотонных футболок.
Майкл. Похожий на видение больного разума; всегда не вписывающийся в компании реднеков и толпищи невыразительных, узко мыслящих людей. Глядя на него складывается ощущение, что он взрослеет каждый день, торопится приблизить старость. Те разговоры Мэдисон и преподавателя Готорна я просто заблокировала в памяти, не хочу думать, что Майклу на восемь или десять лет меньше, чем мне, а все остальное оболочка.
Я сняла сумку с плеча, опасаясь случайно задеть кого-нибудь, и прибавила шаг. Вблизи Майкл выглядит куда хуже — помятым, болезненным. Миртл была права — я действительно бросилась ему на шею, хоть это и не совсем разумно, и никто не оценит. Черная рубашка пропитана запахом улиц и пота.
— Ты все еще жива, — в голосе слышалась надломленность. — Удивительно.
Знал ли он о моих попытках суицида? Сомневаюсь.
Взгляд Майкла схож со взглядом загнанного в угол зверя.
— Корделия и ее шавки, — надломленность сменилась сталью и ненавистью, — лишили меня всего.
— Что ты здесь делаешь? — больше одной тысячи миль, почти тридцать часов между школой Готорна и Луизианой. По внешнему виду Майкл проделал этот путь пешком без посторонней помощи. — Тебя так легко отпустили из школы?
— Считай, ищу ответы, что мне делать дальше.
Хороший вопрос. Я бы тоже не прочь узнать, что делать со своей жизнью, когда все пути закрыты, а уж тем более к особой публичности. Люди не примут меня как второго Иисуса, а вот сжечь — запросто. Подружку Корделии — Мисти (Майкл и ее вернул из личного ада) облили бензином и сожгли, кажется, в пригороде. (После этой истории мне снились кошмары две ночи).
— У меня ни малейшего представления о том, что делать дальше, Элизе. С чего начинать и к чему прийти.
Я выдохнула, плечо вновь заныло от непривычной тяжести сумки, но мне совсем не хотелось говорить ему об этом. Я вообще понятия не имела, каких слов он ждал от меня.
— А я совсем позабыл об этом! Мне никто, блять, не дал ни одного ебаного совета по уничтожению…
Несколько человек синхронно обернулись, охранник поправил рацию на поясе, готовый вызвать подкрепление, как только подтвердится его предположение о попытке устроить террористический акт. Слово «уничтожение» и не озвученное вслух «человечества» нихрена не способствовали благоприятному восприятию высказывания Майкла.
Бога я старалась не упоминать, как и излюбленные выражения вроде «ради всего святого». Господа нет в жизни Майкла, а я вмешиваться в их отношения не стану.
— Какой ты громкий, — его пришлось волочить за локоть на улицу, где южное солнце строило планы по расплавлению асфальта. В тени фасада не лучше — навозными жуками кишат охранники, да топчется парочка водителей такси, развесивших уши в ожидании, кого бы еще отвезти по накрученному счетчику. — Еще ногой топни.
Теперь он больше походил на мальчика, повзрослевшего за ночь внешне, но не психологически. Чересчур импульсивный.
— Твоя Корделия уничтожила всех, кто был мне дорог, — (Так верни в чем вопрос), — она сожгла мисс Мид! Она разрушила все, и у меня никого не осталось.
В этом было что-то надрывное и до щемящей боли в груди знакомое.
Хотелось разрыдаться самой и напомнить, что моя жизнь вовсе не имеет значения, что я не больше чем тень на стене, которая тщетно пытается обрести оболочку.
Я вспомнила, как до побега в Кроули встретила отца с семьей в торговом центре, где искала блузку номер два. Сводная сестра стала совсем большой и задержала их воскресную прогулку тем, что полезла на небольшую горку. Папа не выглядел надломленным смертью, мачеха смеялась и делала фотографии для семейного альбома. Сестра стала мной, проживала жизнь, что когда-то принадлежала мне со всеми вытекающими: счастливой семьей, любящим отцом, долгоиграющими амбициозными планами; эдакая дочь священника — красота, деньги, ум.
Когда они скрылись на эскалаторе, я схватила первую попавшуюся вешалку и скрылась в примерочной, где прорыдала около часа, крича и заткнув рот дешевой синтетикой.
— А ты, — Майкл не унимался, — предала меня, ведьма.
Последнее слово он буквально выплюнул оскорблением в лицо.
— Я не большая ведьма, чем ты — колдун, — теперь слова звучат органично, как и должно было быть. — И я не предавала тебя, назови хоть одно подтверждение.
Майкл молча поправил рукой шарф на шее, будто бы палящее солнце его не касалось и не играло в отросших волосах.
Я не могла ему помочь ни словом, ни делом, а потому вовремя прикусила язык, чтобы не бросить что-то хлесткое вроде: «Убей себя» или «Ты виноват во всем происходящем дерьме вокруг тебя» или «Учителя, которыми ты так дорожишь, хотели сделать из тебя марионетку, чтобы истребить ведьм, но можешь, конечно, продолжать их жалеть».
И пока я смотрела на автомобили, что пытались развернуться на крошечной разлинованной территории, сражаясь за парковочное место и сигналя друг другу, Майкл протянул руку, словно для запоздалого рукопожатия и произнес:
— Идем со мной.
========== 9 - Me & the Devil ==========
The perfect picture that you get my life.
Now all my other gods are dead.
Hallelujah to the apocalypse in my head!
