— Послушай, — проговорил Уэйд, — мы тут задумались с ребятами, являются ли некрофилией домогательства, когда ты в таком состоянии?

— Опять не принял сыворотку?

— Принял. Именно поэтому о нелепых размышлениях сообщаю я, а не эти бездельники.

Сам бездельник.

Только и умеешь, что умирать, долбоеб.

Не отвлекайся и целуй крошку. Если сдохнем, я буду по нему скучать.

— Строго говоря, — устало отозвался Питер, улыбнувшись, — я еще способен разговаривать, шевелиться и высказывать согласие на происходящее. Так что нет, это не некрофилия.

— Угу, — согласился Уилсон, тихо посмеиваясь, не прекращая трогать бедра Питера, — шевелиться ты можешь, я вижу. И высказывать согласие. Я бы даже назвал это безоговорочной капитуляцией.

Паркер попытался отпихнуть его коленом, но не очень уверенно, получилось скорее смазано дернуть. Уэйд со смешком поймал ступню, поцеловал острую косточку на лодыжке. Потом поднялся поцелуями выше. И еще выше, до широкой резинки трусов, которую он захватил зубами, дурачась.

— Если найдешь в себе силы поднять свою изумительную задницу, то я стяну с тебя трусишки без рук, как главный герой самой романтичной мелодрамы.

— Это какой же? — поинтересовался Питер, приподнимаясь.

— Да без понятия. По пятницам после полуночи на третьем канале постоянно крутят.

— Уэйд, по третьему после полуночи крутят порно.

— Очень романтичное!

Пит рассмеялся и уложил колени на плечи Уилсона, холодными лодыжками прижимаясь к лопаткам.

— Знаешь, мне кажется, что сегодня был настоящий прорыв, — сказал Паркер и вывалил кучу каких-то жутко умных слов, которые Уэйд пропустил мимо ушей. Он знал, что Питеру нужно выговориться, и, разумеется, не перебивал, тем более, что его собственный рот оказался занят членом Паркера и в обсуждении не участвовал.

Зато чертовски приятно было, когда ровный тон Пита сбился, дыхание перехватило, и в конце концов Паркер вовсе забил на новости, приглушенно застонав.

Это лучше, чем порно по третьему.

Это лучше, чем мескаль, который варил тот смешной латинос.

Хотя мескаль был отличный. Зря мы ему башку отпилили.

Мы! Это была твоя идея!

А руки — его.

Белый и Желтый частили в башке, уже не таблички, еще не галлюцинации, обиженные, что Уилсон закинулся дурью и не дает им тронуть Питера.

А дурь действовала все хуже.

В первую неделю исследований Питеру повезло стабилизировать формулу. Воодушевленный успехом, он думал, что и дальше все будет так же просто, но реальность оказалась жестокой. Самый удачный результат продержался неделю, но уже с третьего приема регрессировал меньше, чем за день.

Сначала Пит пытался справиться сам. Затем попросил помощи у Старка. После — долго уговаривал Уилсона на привлечение заграничных ученых: ходили слухи, что индийские врачи в свое время сильно продвинулись в изучении мутировавшего гена.

Уэйд же решил отпустить ситуацию. Поддакивал, конечно, когда Питер вываливал тонны своей научной болтовни, соглашался сдавать кровь, проходил тесты, разговаривал с врачами и успокаивал паникующего Желтого, но на деле старался просто крутиться рядом с Паучком, пусть и в роли огромной подыхающей подопытной мыши.

Или находил способы отвлечь Питти. Вот как сейчас, например, заглатывая член до самых яйчишек, утыкаясь носом в короткие курчавые волосы.

Даже тут мягонькие!

Перуанская шиншилка!

Зоофил!

Дебил.

Он и правда высчитывал дозы так, чтобы оставаться наедине с Питером, действительно наедине.

Не признаешься, но мы-то знаем, что тебя заводит.

Хочешь посмотреть, как Питти будет на троих.

Было бы охренительно, если бы он нас чувствовал, правда?

Неправда, неправда, неправда.

Он ревновал Питера. Ревновал к собственным галлюцинациям, но они жадные твари, мечтали притронуться к Паркеру. Такому взрослому, такому мучительно красивому. Его было слишком мало для Уилсона, а у Уилсона было слишком мало времени.

Уэйд кончил в штаны прежде, чем горячая сперма ударила в небо, а голоса в голове паскудно смеялись, потому что знали. Знали все.

Питер блаженно раскинулся на постели, словно бы пытаясь обнять всю убогую уэйдову халупу, весь город, весь мир своими сильными руками.

Уилсон стянул испачканные штаны вместе с бельем, заполз на кровать, примостившись между мягких расслабленных бедер, и обнял Питера.

Он не хотел делить его ни с кем: ни с шизофренией, ни с миром, ни с мелким Пауком, ни с ублюдком Старком. Пока есть время, пока тонкая ладонь Костлявой чувствовалась не на шее, а где-то между лопаток, он хотел Паука себе и только себе.

Маленькое такое, насквозь эгоистичное желание.

Уэйд долго лежал, прижавшись к животу Питера и чувствуя его дыхание, гулкое далекое сердцебиение. Там, на тумбочке, среди хлебных крошек, пробок из-под колб и выдавленных таблеточных жестянок, лежали часы Пита, дорогие, как крыло самолета. Уэйд слышал их мерное тиканье. Винтаж, мать его, сейчас никто не носил часы с ручным заводом, которые, прости Господи, тикают.

Он слышал, как трескались в темноте рассохшиеся половицы, как неслась где-то свора собак, выла и лаяла на все лады. Как гулко шумела вода в трубах, и дышала эта дурацкая съемная конура, где он поселился на две обещанных недели в Нью-Йорке.

Уэйд был уверен, что Паркер спал, разморенный послеоргазменной негой, расслабленный и уставший, но, приподнявшись на локте, увидел, что тот пялился в потолок.

Почувствовав, что Уэйд зашевелился, Пит вздрогнул.

— Чего не спишь, Паутинка? — хриплым шепотом, продравшим пересохшее горло, спросил Уэйд.

— Не могу, — так же шепотом отозвался Питер. — Не спится. Иди ко мне?

Он улыбнулся, светло и чуть смущенно, не мистер Паркер, не Человек-Паук, не ученый, не супергерой, не исследователь, не наставник, не бизнесмен и не большой босс.

Взъерошенный, расслабленный, мучительно прекрасный Питер, от которого у Уэйда рвало крышу. Тот самый Питти, что заявился когда-то давно в Адский дом и не испугался чертового Дэдпула. Смелый мальчик с огромным сердцем.

Разумеется, Уэйд не мог отказать. Дал обнять себя и утянуть ближе.

— Мы поговорим наконец? — спросил Пит.

Уилсон поцеловал его ресницы.

— Тебя, оказывается, и первоклассным отсосом не заткнуть. А болтливым, значит, называют меня. Еще не все рассказал? Решил задавить интеллектом? Крошка, пожалей несчастного наемника, мне не угнаться за такими мозгами.

Питер выслушал поток хрипловатой жизнерадостной болтовни, но не дал сбить себя с толку.

— Нет, Уэйд, я не хочу что-то тебе рассказывать. Я хочу с тобой поговорить, потому что мы только и делаем, что снова игнорируем целую толпу скелетов в шкафу. Я не хочу так. Это плохо кончится.

— Все и так кончится плохо, — сболтнул Уэйд прежде, чем успел подумать.

Дерьмовый из него переговорщик, но Пит первым захотел честности.

— Я не это имел в виду, — тихо отозвался Паркер. — Я знаю вероятность провала. Она высчитывается каждый день.

— Питти, я не знаю, что говорить. Вроде как, все понятно? Вероятности-шмероятности, докторишки, дурь дурацкая — это, конечно, круто. Но сейчас у меня ограниченный круг желаний: чаще видеться с тобой, чтобы «Нетфликс» выкупил права на третий сезон «Холистического агентства», и чтобы ты не винил себя, если ничего не выйдет. Порядок произвольный.

— Ты не должен сдаваться, — упрямо сжал челюсти Питер, — не должен…

— Я не сдался, тыковка. Если бы я сдался, то пустил пулю в башку или не стал дышать дурью. Или собрал вещички на ночь глядя и, — он наткнулся на стремительно потемневший взгляд Питера и тут же зачастил: — Эй, ну я же шучу, Паучок, ты чего? Просто шучу.

Питер ощутимо ударил его в плечо. Получилось больно.

— Я, вообще-то, твой пациент! Врачу нельзя избивать несчастного больного, доверившего свою жизнь, лысые яйца и плазму, которую пытались спиздить уже дважды. Дважды! Никакого уважения к личным вещам!