— Да я могу и по-испански, — сказал Лиам. — Если здесь прилично кормят, то я с радостью готов вспомнить издержки аристократического воспитания, — испанский Лиама оказался очень неплох, лишь небольшой акцент выдавал в нем француза, да и то это можно было бы принять за один из многочисленных акцентов пиренейского полуострова.

— А Вы, я вижу, — присоединился к разговору Родригес, говоря по-французски, — совсем разочарованы в этих самых издержках.

— Что есть, то есть. Пользы от них как от козла молока, — грубое простонародное сравнение резало слух всех и особенно Луи, который знал, на какие речевые высоты способен мечтательный и романтичный привычно Лиам. — Ну, так что же, где еда?

— Сейчас позову слуг, и вам накроют стол, после чего вы сможете принять участие в нашей небольшой дискуссии, — сказал Луи, выходя из комнаты и направляясь в кухню. Его сердце громко билось, и он мог чувствовать каждый его удар, проходящий через все тело и грубо пульсирующий в голове. “Что случилось с Лиамом? Неужели война так испортила, ожесточила его?” — думал он, входя в кухню. — Вы не могли бы накрыть стол, — скорее приказным тоном, нежели вопросительным сказал он служанке, которая мыла тарелки после трапезы. — Приехали мои друзья, и они голодны.

— Конечно, господин. Я все разогрею, и через минут десять ужин будет стоять в столовой, — быстро ответила девушка, протирая руки от воды.

— Спасибо, — лишь промолвил Луи и вышел из кухни в том же сомнамбулическом состоянии, в коридоре его уже ожидал обеспокоенный Принц, который заметил, что не все в порядке во взгляде Луи.

— Луи’, милый, все хорошо? — спросил он, подавая руку Омеге.

— Нет, нет, не все хорошо… Вы не знаете Лиама, он совсем другой, он нежный и добрый, я не знаю, что с ним случилось, — больше для себя, чем для Принца, ответил Луи.

— Я уверен, что это так. Он, должно быть, еще не совсем отошел от войны, и это его способ защиты от внешнего мира, коего он познал худшие стороны. Все образуется, не волнуйтесь, — Принц улыбнулся, и это вселило Луи веру в лучшее.

— Да, должно быть, так, Вы правы, — сказал он с ответной улыбкой. — Вы оставили Шарлотту одну?

— Да, она была так занята разговором с Доном Родригесом, что и вовсе не заметила, как я ушел. Думаю, вернувшись, мы застанем их в том же положении.

— Я немного боюсь его симпатии к ней. Ей нужно много времени, а он… — Луи не знал, что сказать, так как в глубине души понимал, что страх его не обоснован.

— Не волнуйтесь. Я знаю Дона Родригеса много лет, он никогда не посмел бы себя повести неподобающе даже с военнопленным, что уже и говорить о прекрасной девушке. Поверьте мне, если кто и заслуживает ее доверия, то это он, в первую очередь, — произнес Принц, и они вошли в комнату, где, угрюмая, сидела Авелин, пока Лиам излагал свой взгляд на теории, выдвинутые ранее в этой компании:

— Я считаю, что свобода выбора — в высшей мере — есть не что иное, как принуждение человека к метаниям, к вечным поискам, — Луи услышал, как здраво и красиво рассуждал Лиам, войдя в раж, и подумал (со счастливой улыбкой!), что ошибся. — Лишение же свободы, есть высший идеал гуманизма, человек более не находится в подвешенном состоянии, он может не беспокоиться о своем будущем, оно решено за него.

— Вы говорите как инквизитор, дорогой Лиам, — сказала Лотти, которая знала его с детства и совсем не боялась, как остальных. К тому же спокойный и умный Дон Родригес, который теперь сидел рядом, передавал и ей свое спокойствие. — Разве в таком случае человек остается человеком? Возможность, допустим, совершить грех есть выбор, и если человек не совершает его, то это гораздо выше, чем, если бы у него не было возможности его совершить. Это осознанный шаг, а по Вашей теории люди лишаются всей своей потенциальной добродетели, так как за них все решено.

— Согласен, но также он лишается и своей грешности, бесчестия…

— И, следственно, перестает быть человеком, — вставил свое слово Родригес. — Свобода выбора и есть то единственное, что отделяет человека от зверя.

— Или им делает, — добавил Лиам.

— Или им делает, Вы правы, — сказал Дон Родригес.

— Лиам, Авелин, ваш ужин скоро будет готов. Уважаемые, мне нужно ненадолго удалиться, и когда наши гости поужинают, а я вернусь, мы сможем приступить к беседе в полном составе. Пойдемте, я проведу вас в столовую, — обратился к Пейнам Луи, и они последовали за ним. Как только компания покинула комнату, Авелин обратилась к Луи:

— Можно я пойду с тобой? Пожалуйста, я вовсе не голодна.

— Конечно, пойдем со мной, дорогая! Я как раз собирался укладывать Андре, — сказал Луи. — Заодно и познакомитесь.

— Прошу меня простить, но я слишком голоден, потому не смогу пойти с вами, — Лиам уже учуял запах еды, который бродил по коридору, потому был не способен думать ни о каком Андре, кем бы он ни был.

— Эта дверь ведет в столовую, — указал Луи. — Ужин еще не накрыт, но если Вы немного подождете, то, надеюсь, не обвините меня в негостеприимстве. Приятного аппетита, Лиам, — какое было истинное наслаждение назвать его по имени, имя его, словно таяло на языке, проникало внутрь опять и опять и с каждым разом звучало все нежнее и приятней.

— Спасибо, Луи’, — сказал Лиам, и они с Авелин прошли дальше.

***

Рона сидела с Андре, который с любопытством разглядывал ее лицо и что-то лепетал. Завидев Луи, она встала и передала ребенка в руки родителю, мальчик же начал лепетать еще веселей и тянуться к папочке, который и сам был счастлив видеть своего ребенка, его радость от встречи.

— Знакомься, Ави, это Андре, мой сын, — сказал Луи, прижимая сына к себе, по инерции придерживая его головку и оставляя поцелуй в темных с завитками волосах.

— Какой крошечный, — Авелин смотрела на них с трепетом и любовью, словно они и были частью ее семьи, лучшей частью. — Можно мне подержать, пожалуйста?

— Да, — Луи кивнул и протянул малыша, который заразительно улыбался Авелин, и у женщины от переизбытка эмоций брызнули слезы.

— Какой прелестный мальчик! На тебя похож, милый, — обратилась она к Луи.

— А мне кажется, на второго отца, — ответил он без упрека, скорее весело, так, словно они и не расстались тем осенним днем так поспешно, словно он и не обижался больше на Авелин, и, однако, увидев своего ребенка в руках женщины, почувствовал укол ревности.

— Конечно, против Гарри нет смысла идти, но так много от тебя, и эти глазки, пусть зеленые, и эта улыбка…

— Да, мой мальчик, — гордо изрек Луи, принимая Андре обратно и укладывая в кроватку, где его приняла мягкая перина и теплое одеялко. — Давай я расскажу тебе сказку, очень интересную, — он говорил с сыном, как со взрослым, без сюсюканий, но и без менторского тона. — Ее рассказывала мне мама, когда я был совсем маленьким, — и Луи долго сказывал прекрасную историю, не скупясь на описания природы, чувств, внешности действующих персонажей. Авелин и сама с большим интересом слушала, не имея возможности оторваться и желая поскорее узнать конец, а Андре не смыкал глазок до последнего слова, но как только Луи сказал: “Конец”, — он послушно уснул, прежде чмокнув губами, будто без звуков, на которые не осталось сил, благодаря родителя.

— Как это у тебя получается? — спросила Авелин, восторгаясь послушностью ребенка.

— У нас с Андре уговор: я рассказываю ему сказку на ночь, а он не капризничает, засыпая.

Авелин лишь ахнула в ответ.

— Ты говоришь с ним по-французски?

— Да, а Принц по-испански и по-английски.

— Луи’, милый, — вдруг поменявшись в лице начала Авелин, решившись наконец перевести тему, — я приехала попросить прощения.

— За что? — спросил Луи с наигранным непониманием и холодным тоном.

— Ты сам знаешь… за то, что своим поведением вынудили тебя уходить холодной осенней ночью, за то, что я была недостаточно благодарна за все, что ты сделал для нас, а сделал ты так много, что ни я, ни Лиам, должно быть, никогда в полной мере не сможем отблагодарить! Ты спас моего ребенка, меня, ты сделал так, чтобы наше имение не развалилось и не пошло по ветру, а мы…