– Подъезжайте ко мне, я на даче.

Он попытался запретить мне летать. Я выслушал его, поджав губы, и полез в карман гимнастёрки. Там, завёрнутый в целлофан, у меня лежал Приказ Верховного Главнокомандующего N 1862 от 3 декабря 1943 года, запрещающий кому-либо запрещать мне летать.

– Вот, товарищ Сталин. Читайте!

Сталин взял у меня бумагу, пробежал глазами и захохотал:

– Ну и жук ты, Титов! Меня же моим же приказом укоротил! Павел, зачем тебе это надо? Пойми, ты уже на совершенно другой должности! На тебе море ответственности, куча обязанностей, а ты по небу гоняешь, да ещё такие опасные испытания проводишь.

– Товарищ Сталин, вы тогда в 43-м очень хорошо сказали: я дышу этим. Времени действительно мало. У машины есть штатный испытатель: генерал Стефановский, и два заводских. Летают в основном они. Я третий раз поднял эту машину.

– Необычный самолёт! Очень красивый.

– Хорошие машины всегда потрясающе красивы, товарищ Сталин.

– Сколько времени понадобится на доводку и испытания? Нас крепко поджимает время.

– Ещё полгода. В ней собрано всё новое. Ни у кого в мире пока нет таких машин.

– К ноябрьским успеете? А ещё лучше к августовскому воздушному параду!

– Товарищ Сталин! Я считаю, что её нельзя показывать на параде. И вообще, нельзя показывать. Это наш козырный туз в рукаве, как у шулеров. Я четыре дня назад был у Нудельмана, который по моему заданию делает новую пушку со скорострельностью три-четыре тысячи выстрелов в минуту. С поворотным лафетом. Углы, правда, небольшие, но позволяют устранить неточности в наводке. Планируем установить её на этой машине. Парадами американцев не остановить. Их можно остановить только потерями.

– А что будем показывать на параде?

– «Гадких утят» Яковлева и Микояна. По десятку их успели нашлёпать. Я даже Мессершмитту не показал её.

– Обидеться может!

– Может, но пока он не гражданин СССР, приходится с ним действовать именно так: не допускать к новейшим нашим разработкам. В конце концов, труба у него есть. Пусть сам разбирается.

– В этом вы правы. Что по проекту «РДС»? Время готовности?

– Не ранее середины 46-го года.

– А у них?

– Лаврентий Павлович говорит о середине лета этого года.

– Самолёт будет показан в июле в Париже. И не возражай!

– Есть. Покажем.

– Не надо провоцировать американцев, Павел Петрович. Нам требуется удержать их от применения по нам этого оружия, до тех пор, пока сами такое не сделаем. Понятно?

– Копировать начнут.

– Пусть копируют.

– Товарищ Сталин. У них нечем доставить атомную бомбу на такое расстояние. Более-менее реальный бомбардировщик для этого появится не раньше 47-го года. Единственное место, откуда могут что-то достать: Гренландия и Япония.

– Товарищ Титов. Они ударят не по нам! Они ударят по Европе. А мы не сможем её защитить.

– Сможем. Но с англичанами надо договариваться о том, что они просят: создать объединённые вооруженные силы.

– Вот упрямец! Ну, хорошо. Создаём объединенные силы, а дальше? Всё равно эта машина уже создана, и шила в мешке не утаишь. Завтра кто-нибудь увидит её в воздухе, ребёнок, и нарисует.

– Нет, товарищ Сталин. Поверьте, это гораздо сложнее, чем просто рисунок. Это 15–20 лет работы. Мы сейчас впереди всех на этот срок.

– А как же вы смогли это сделать за полгода?

– Я не могу вам этого сказать, товарищ Сталин. Иначе меня в «психушку» упекут.

– С какой стати?

– Дело в том, что я родился в 1950 году. Служил в авиации, генерал-лейтенант запаса. По состоянию на 2012 год. Именно поэтому эта машина в воздухе на 15–20 лет раньше, чем она могла появиться, товарищ Сталин.

– А как ты здесь оказался?

– Не знаю, товарищ Сталин. Играл в компьютерную игрушку, а оказался в теле лейтенанта Титова 21 июля 1941 года в воздухе над Кингисеппом. Доказать ничем не могу. Поэтому молчал и воевал.

– Хорошо воевал, Павел Петрович.

– Сергей Петрович, товарищ Сталин.

– Так получается, что ты знаешь всё, что будет?

– Уже нет. В той истории ещё шла война, американцы и англичане высадились не в Южной Франции, а в Нормандии. Затем они создали Федеративную Республику Германия и начали Холодную войну с нами. Эту войну мы проиграли. Я ушёл из армии в 1991 году в должности командующего 17-й воздушной армией в городе Алма-Ата.

– И что произошло?

– Советский Союз распался на пятнадцать государств. К власти пришла буржуазия.

– Как такое могло случиться? Где был народ, армия, партия?

– Партия переродилась, армии и народу внушили, что ничего ужаснее коммунизма нет, и всё время вами пугали. В итоге, начиная с 2011 года, в стране проводится «десталинизация». Вы – самый популярный политик в России.

– Чушь какая-то, Титов, или как тебя там.

– Найтов. Всё началось сразу после вашей смерти. К власти пришёл Хрущёв. При помощи армии он убрал Берия и расстрелял его. Потом провёл XX съезд, где навесил на вас все репрессии 30-х годов, культ личности и объявил первую десталинизацию. Его отстранят от должности в 64-м. Вместо него будет Брежнев.

– Это который из Политуправления флота?

– Да, он.

– И что потом было?

– Состарилось Политбюро, начали умирать, народ разуверился во всем, потом пришёл молодой генсек, из крестьян, с Краснодарского края, Горбачёв, начал «перестройку», провозгласил «гласность» и сдал нас всех американцам. Потом и его «ушли», как раз 91-м, вместо него сел Ельцын из Свердловска, он начал «приватизацию». Республики между собой передрались ещё в конце 80-х. Нищета, выживали, как могли. Но нефти у нас много, газа много, постепенно выкарабкались, но растеряли всё, что только можно было растерять. Пугаем всех ракетами, но сами их уже разучились делать.

– Так ты поэтому посоветовал мне не настаивать на Втором фронте?

– Да. Ход войны мне был известен. Но разница уже была очень заметной. Блокаду Ленинграда мы прорвали на восемь месяцев раньше, Паулюса разгромили много быстрее. Хребет люфтваффе переломили тоже быстрее и с меньшими потерями. «Там» Курск длился намного дольше и очень кроваво. Больше совпадений не было, потому что по-другому стали планировать ход операций. В итоге мы заняли всю Европу, а не пол-Германии.

– Об этом кто-нибудь знает?

– Кроме вас, никто.

– Страшно с такими знаниями жить?

– Уже нет, товарищ Сталин. Уже всё идёт по-другому. Той истории больше не будет.

– Уверен?

– Вы не допустите, Иосиф Виссарионович.

– Сколько мне осталось?

– 6 марта 1953 года.

– Семь лет. Не много. Как же ты столько лет это в себе нёс?

– Я работал. Для меня, в общем, уже старика, это – вторая жизнь. И она более удачна, чем та, которую я покинул. Творю историю, – улыбнулся я.

– Ступай, мне надо подумать. Будь дома. Я – позвоню.

Сталин позвонил через день, задал вопрос об Академии Генштаба:

– Вы в Академии Генерального Штаба учились?

– Да.

– Кто у вас тактику вёл?

– Маршал Захаров.

– Совпадает… Зайдите ко мне, я – в Кремле, – сказал Сталин и повесил трубку.

В кабинете он показал мне семь «доносов» на меня: два от «физиков», два от авиаконструкторов и три от военных, в том числе и от маршала Захарова, в каждом из них говорилось о том, что я слишком много знаю, но эти знания не подтверждены соответствующим образованием, опытом, встречами и знакомствами. О том, что всё это очень странно выглядит.

– Это косвенно, конечно, подтверждает ваши слова. То, что человек вы необычный, было всегда заметно. До сих пор это приносило определённые плоды. Итак, Павел Петрович, я буду называть вас именно так, расскажите о себе, подробно.

Я начал с самого детства. Подробно описывал всё, что помнил о том времени. Он не перебивал меня, лишь изредка задавал вопросы, уточняющие некоторые моменты или термины. Время от времени что-то записывал у себя в блокноте. Прошлись и по службе в армии, и по боевому опыту, и по образованию. А также и по боевому опыту отца.