– Ага, спасибо за подробное разжёвывание, – улыбнулась я вполне искренне «учительнице», – надеюсь, ты поделишься своей историей поподробнее?
– Если публика не возражает, то чуть попозже – после перекура. Сейчас будет смена почётного караула и сменившиеся пойдут в курилку.
– А я что-то не заметила здесь курилки, – ляпнула я очередную глупость.
– Курилки здесь в туалетах по совместительству располагаются, – снисходительно пояснила мне Лика, – ты куришь?
– Здесь – да, а то с тоски сдохну.
– А на свободе, что, не куришь? – недоверчиво поинтересовалась у меня Лёлька.
– Практически нет, – честно ответила я.
– Ладно, пошли за табаком к сестре и – в туалет, – потащила меня с кровати Лика.
Я с неохотой рассталась со своей люлькой и потопала вслед за другими курильщицами к посту. Мы все по очереди подходили к окошку, называли свои фамилии и протягивали раскрытые ладони, в которые медсестра нам вкладывала по одной сигарете из наших запасов. Я заметила, что подавляющее большинство получало свою пайку из одной и той же пачки и вопросительно посмотрела на Лёльку.
– Когда ты выкуришь свой блок, и, если тебе некому будет купить новый, ты просто скинешься с остальными, чтобы санитарка или медсестра купила ещё один – общий на всех. По средней цене, естественно – не «Парламент», – завистливо глядя на моё богатство, сказала Ольга.
Я заметила её завистливый взгляд, но предлагать ей свою сигарету не стала и в душе поблагодарила здешние законы, по которым нам выдают лишь по 5 штук на день, и те – по штуке на один раз. Не отдавать же последнее.
Туалеты были в самом конце коридора. Поэтому я старалась продлить это удовольствие – прогулку от палаты до дверей толчка.
– Так почему ты считаешь, что наша нынешняя палата – это адский ад во всём отделении? – продолжила я прерванный подошедшей Лёлькой наш с Ликой разговор.
– Я не умею красиво говорить, но зато у меня неплохая память, – ответила мне собеседница. Я отвечу тебе почти дословно словами недавно выписавшейся отсюда смертельно больной девочки. Прости, ни магнитофонных записей, ни даже конспекта за её подписью у меня нет, так что тебе придётся поверить мне на слово.
– Ты, может, и удивишься, но тебе я поверю и на слово, – искренне заверила я Лику.
Если бы я тогда знала про неё то, что узнала спустя всего один этот день – я бы подумала бы не один раз, чем так опрометчиво заявлять.
– Я оглашу тебе эту цитату по нашему возвращению в палату, хорошо?
– Идёт. Я вполне способна не умереть от любопытства ещё 15 – 20 минут.
К этому времени мы всё-таки подошли к женскому туалету отделения. Открыв скрипучую дверь, мы ввалились в зловонную газовую камеру, амбре которой довершалось ещё дымовой завесой полутора десятка горящих сигарет.
У правой стены от входа на небольшом пандусе были пробиты пять (5) дырок, ничем не отгороженных ни друг от друга, ни от узенького прохода перед ржавым рукомойником, вокруг которого и сгрудились любительницы никотина.
Два отверстия были прикрыты телами двух дам неопределённого возраста, которые не стесняясь присутствующих, решили совместить приятное с ещё более приятным занятием. Одна в промежутках между затяжками сладострастно кряхтела, пытаясь исторгнуть из себя переработанные пищевые отходы, которыми под видом больничного питания кормили здешнее население.
Вторая же, уже освободив, похоже, свой мочевой пузырь, просто решила не вставать с корточек и продолжить курить на месте. Благо – желающих удовлетворить свои естественные нужды наблюдалось немного.
Одна пациентка с гладко зачёсанными назад русыми волосами, заплетёнными в тощую косичку, больше напоминавшую крысиный хвостик, просительно подходила к каждой курящей по очереди и просила дать ей затянуться или оставить хабарик.
Я снова вопросительно посмотрела на Лику в надежде услышать озвучку разъяснения происходящему.
– Это – Людка. У неё уже давно закончились свои сигареты и деньги. Но бросить здесь курить – нереально. Вот и клянчит… А чем её угощать-то? – у всех – мизер… Хорошо, если мужики-санитары сжалятся и кто-нибудь даст «Приму» или «Беломорину» втайне от медперсонала.
Покурив в этой клоаке и справив свои дела, после чего сполоснув руки ледяной водой из неплотно закрывающегося крана, мы потопали обратно в палату. Придя, решили занять угловой столик напротив дверного проёма, а следовательно – и напротив новых санитаров, занявших места старых с такой точностью, что у меня мелькнула шальная мысль: «А не брежу ли я? На самом ли деле здесь стояли другие санитары в момент моего прибытия, а не эти?».
– Ты обещала выдать мне по памяти цитату про эту палату, – напомнила я Лике.
– А ты настырная, словно репей, – тихо засмеялась она. – Хорошо, слушай:
«Нравственная сущность обречённых Судьбою влачить своё жалкое болезненное существование пациентов в этом аду, выворачивается наизнанку. Ко всем чертям собачьим летят все нажитые ранее, в нормальном человеческом обществе, идеалы. А мразь и гниль душевная, что таилась на самом её дне, которые в здравом состоянии стараешься не показывать другим, даже самому себе не всегда признаёшься в их наличии, выливается из каждого грязевым зловонным потоком. Все вокруг, из числа тех, кто должен стремиться облегчить твои страдания, напротив, прикладывают максимум усилий к тому, чтобы ты извазюкал свою душу. А если удастся, то и потонул (морально) в этом духовном гное и дерьме, став одним из этого стада издевающихся над тобой. Слился с ними в одной массе. Перестал различать добро и зло.»
– Вот это память…– восхитилась я искренне.
– Да нет, что ты… Это я уже частично переделала, добавила своих слов. Но суть высказанного осталась неизменна.
– Да уж… и возразить нечего. Ни добавить, ни убрать – как в песне.
– Они и шмон-то проводят с целью унизить, вдавить в депрессию. растоптать ещё тлеющие угольки выгорающей самости, личности. Ты думаешь, что кому-то нужны наши личные вещи? Да ни фига.
А вот плюнуть в наши души, точным, расчётливым плевком – это им как мёду напиться. Они, наши тюремщики, регулярно напоминают всем, кто обречён оказаться запертым здесь на разные сроки своей болезнью, что мы – уже не люди, а так… «прах есмь» под их ногами, которыми они топчут и наши скудные пожитки, и само понятие «личность» …
Какая такая личность может быть у сумасшедшего? Никакой. он чуть отличается от животного. А иногда подобен растению… Ведь эти вот застеленные кровати – всё, что у нас здесь есть в личной собственности.
Всё. что нам разрешают с собой взять в палату – под этими матрасами… Даже тумбочки здесь лишь у ветеранов в основном… Не хватает на всех даже такого дерьма… Государству в лом тратить деньги на дегенератов…
А эти уроды приходят и глумятся над единственными вещами, которые ещё напоминают тебе, что ты когда-то жил в ином мире. Что ты – человек. И если тебе повезёт, то ты когда-нибудь выйдешь отсюда… Если тебе повезёт…