После, как зачастую бывает во сне, картинка внезапно поменялась. Я уже не видела этой тусовки глубоких инвалидов. Пропала и ёлочка в шарах и гирляндах… Не было вообще этой залы. От слова «совсем» не было… Но были ОНИ… Дед Мороз и его Внученька. Я оказалась в какой-то полуподсобке или гримёрке…Точно я разобрать не смогла…
Грязные замызганные шторы на не мывшихся уже не один год окнах… Старое, с наполовину оползшей амальгамой, зеркало, встроенное в антикварный по возрасту и помойный по виду трельяж, точнее – в среднее из трёх гнездо для зеркал… Пыльная лампа под высоким закопчённым табачным дымом потолком… У стены, оклеенной выцветшими и полуоборванными обоями – маленький, с продавленным сиденьем и разорванным передним валиком, диван…
И на этом диване творилось что-то мерзкое в своей сакральности… Два изуродованных тела пытались сношаться… Иногда у них это даже получалось. Оба были пьяны как сапожники… Перегарный смрад плотной пеленой висел в помещении. Меня едва не вырвало… Силу воздействия аромата сивухи усиливало само действие.
Та, что играла роль Снегурочки, совершенно оголённая, лежала на своём голубом одеянии поперёк дивана. Её единственная нога в поперечном шпагате лежала почти на самой подушке в замызганной и не стиравшейся как минимум полгода, наволочке. Её лобок был чисто выбрит… Не видно было ни волосинки, ни пенёчка от них…
Над самыми половыми губами была ярко-синяя татуировка в виде бабочки с раскрытыми крыльями, кончики которых упирались в самые гачи молодой женщины. Вторая нога отсутствовала полностью… Заметно было, что ампутацию произвели с вычленением тазобедренного сустава. Такие обычно проводят при онкологии, саркоме.
Вход во влагалище зиял словно волшебная пещера Али Бабы. И манил своей доступной бархатной нежностью цвета переспелой малины. Голова покоилась на спинке спального места, слегка запрокинувшись – диван был достаточно широким, но и Снегурочка не была Дюймовочкой.
Выше плоского, даже впавшего живота выделялись две почти правильных полусферы, похожих на молочный мрамор, грудей. Они были белоснежны… Лишь синеватые прожилки кое-где просвечивали сквозь тонкую, словно пергамент, кожу… На верхушках куполов виднелись скукоженные вишни сосков с темными, почти коричневого цвета, околососковыми кругами вокруг них.
У внучки однорукого сказочного Деда была тонкая талия. Угадывалось, что раньше она украшала тяжёлые бёдра Шамаханской царицы… И лобок её был соответствующим: сочным, широким… Немного похожим на ломоть сала, он холмом выступал над низом живота. Срамные губы были под стать: округлые, почти толстые… такие мягкие, что сами напрашивались в рот: как вареники из старого варианта фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки».
Дед, хотя на самом деле он не был дедом, но для меня в том сне – он казался уже таковым, стоял перед живой амбразурой на коленях, охватив своей единственной рукой одиноко округлую ягодицу, из которой была удалена нога женщины. Он гладил её, то проводя пальцами по раскрывшемуся бутону вульвы, то всей площадью ладони лаская раненую половину попы, то и дело проникая большим пальцем в глубину её ануса.
Его культя упиралась в уцелевшую правую ногу Снегурочки. Она сиротливо терлась по ее гладкой коже, стараясь слиться с ней, стать тем самым осенним опёнком на тонком стволе. Я увидела, как голова мужчины склонилась и потянулась к сладкой манящей пещере женского естества… Он аккуратно раскрыл пальцами наружные губы и приник к открывшемуся бутону страсти жадными устами…
Дальше я не видела, потому что проснулась вся в холодном поту от какого-то непонятного чувства, охватившего меня: то ли брезгливого омерзения, то ли – необъяснимого восхищения и преклонения перед силой этой страсти. Перед желанием этих изуродованных тел любить и быть любимыми… Сердце лихорадочно колотилось и грозило того и гляди разорвать грудную клетку.
Я и впрямь не ощущала своей левой руки, которую умудрилась отлежать до бесчувствия… Я едва не закричала в голос, испугавшись, что мне во сне за какую-то провинность ампутировали руку. Но смогла сдержать свой вопль, осознав, что он мог мне стоить и той, весьма условной свободы передвижения внутри палаты, что я имела.
В это время отлёжанная рука начала приходить в себя, кровообращение в ней помаленьку восстанавливалось. Доказательством этого послужили миллионы мелких иголочек, вонзившихся в неё одновременно. Но в тот раз я была готова плясать и плакать от счастья осознания того, что моя рука цела и невредима.
И одновременно где-то на краю сознания у меня пронеслось понимание почему в роли так любимых детворой Деда Мороза и его внучки выступил этот жуткий тандем из мрачного хоррора. Устроители праздника не хотели, чтобы зрители чувствовали себя ещё более ущербными на фоне здоровых сказочных героев.
Уснуть после этого мне долго не удавалось. Мне не захотелось и залезать в Интернет: обострившееся от пережитого ужаса чутьё подсказывало мне, что лучше затаиться как дикому зверьку и не привлекать к себе внимания санитаров… Я уже было смирилась с тем, что придется просто лежать, закрыв глаза и играть роль спящей. Но, как это обычно и бывает, нечаянно незаметно для самой себя я снова умудрилась задремать.
Знакомство с «кошкой» Клавкой.
Проснулась я от дикого мявканья над своим ухом. Вскочила с бешено раскрытыми глазами и колтуном на голове. Загадочное мяуканье раздалось ещё раз… Палата, все, кто мог ещё чего-то соображать, рыдала от смеха. Я вначале решила, что это я всех так своей реакцией насмешила. И уже начала надувать губы… Но, когда повернулась в сторону звука, вначале обмерла, а через мгновение, закатилась полуистерическим смехом вместе с остальными.
В противоположном от меня углу помещения стояла такая же кровать. Но рядом с ней была редкая в этих местах, дефицитная штуковина – тумбочка. Она указывала, что там отдыхает хрон – пациент либо часто сюда попадающий, либо вообще обречённый доживать здесь свои безрадостные дни…
На той кровати лежала Клавка. Жуткая матершинница и беспридельщица. Не боявшаяся никого и ничего. Кроме, может, инсулинокоматозной терапии (ИКТ), или инсулиношоковой терапии (ИШТ), которые в среде психиатров иногда просто обозначают как «инсулинотерапия».
Для тех, кто не в курсе: ИТ – это один из методов интенсивной биологической терапии в психиатрии, заключающийся в искусственном вызывании гипогликемической комы с помощью введения больших доз инсулина. Вдаваться в тонкости причин назначения всего этого ужаса я не буду, потому как ко мне это не применялось.
Вот эта-то Клавка и выступила в роли будильника в моё первое утро в Чистилище. Само по себе мяуканье было прикольным, но не до такого размера веселья. Хохотали все над тем, как именно предстала спящему ещё народу наша чудо-кошь… Она стояла раком на своей кровати с… поднятой кверху голой задницей, явно имитируя кошку в течке и орала с нутряным надрывом, играя недюжинную кошачью страсть.
Она припадала на согнутые в локтях руки, выгибаясь как настоящая кошка… Виляла тощим костлявым задом слева направо и обратно. Мурчала и терлась заросшим жесткими рыжевато-коричневыми курчавыми волосами лобком об угол замызганной тумбочки.
«Так вот почему она такая засаленная, – пронеслось в моём воспалённом мозгу – она дрочит себя своей тумбочкой, круто.»