Гриффин на всякий случай отодвинула от малышки лекарства.

— Конечно, можно…

— Нашел! Вот это подойдет. — мужчина сунул в ручку дочери ложку. — Чарли, поиграй этим.

Глазки девочки расширились от удивления, а ротик широко раскрылся в счастливой улыбке. Она тут же засунула ложку в рот, затем вынула. Издавая радостный вопль, Чарли трясла ложкой, как трофеем.

— Как волшебная палочка. — Беллами откинулся назад, расслабляя плечи. Он выглядел так, будто его избрали Отцом Года.

— Гм, — возразила Кларк. Ей было жаль разочаровывать гордого папашу. — Вряд ли это…

Бах! Чарли ударила ложкой по металлическому столику. Бах! Бах!

Несколько человек повернулись к ним. Смеясь и пуская пузыри, юная мисс Блейк снова и снова стучала ложкой по столику. Эти звуки эхом отдавались у Кларк в голове. Барабанные перепонки вибрировали в такт ударам.

Качая головой, она сказала:

— Неудачная идея.

Беллами нахмурил брови.

— Что теперь делать? — прокричал он через стол. Вокруг них прекратились все беседы. Гитарист стал играть громче, пытаясь заглушить барабанную дробь Чарли. Окружающие уже с явным раздражением оборачивались на них. — Отобрать? — спросил мужчина. — Это разозлит ее? Тогда что?

С трудом удерживаясь от того, чтоб заткнуть уши, Гриффин прокричала:

— Нужно сразу дать ей что-нибудь другое. Только спрячь ложку.

Кивнув, Беллами вырвал ложку у Чарли и одновременно с Кларк потянулся за пустышкой. Его рука на мгновенье накрыла ее руку. Их взгляды встретились, и девушку обдало жаром. Она застыла, а Блейк медленно убрал свою руку. Но его пронзительный взгляд не покидал, сверлил ее. Кларк держала пустышку дрожащей рукой. Затем рывком сунув пустышку Чарли, она спрятала руку под столом, положив на колено.

В ресторане все успокоилось, и посетители снова повернулись к своим столикам. Возобновились негромкие беседы. Музыкант начал с середины песни. Кларк не стала прислушиваться к тому, как мужчина подпевал, стараясь добиться внимания дочери.

— У тебя хорошо получается, — сказал он тихим, теплым и влекущим голосом. Его темные глаза сияли восхищением. Она заметила, что он следит за ней загадочным взглядом.

— Просто у меня есть опыт. — С неуверенной улыбкой девушка взяла со стола слюнявчик. Она решила, что надо чаще ходить на свидания. Может быть, тогда Беллами не будет… так смущать ее. — У тебя тоже скоро накопится.

Блейк взялся как попало запихивать детские вещи обратно в сумку. Теперь все не влезало как следует, и ему пришлось сильно уплотнить содержимое.

— Ты можешь слушать советы, но пока не пройдешь через все сам… — Она остановилась, стараясь найти подходящий пример. — Допустим, я могла бы посоветовать тебе не спрашивать у Чарли, даже когда она дорастет до двух лет, хочется ли ей купаться. Никогда не предоставляй двухлетнему ребенку право выбора, если ты не готов принять от него отрицательный ответ. В этом возрасте выбирать можно полотенце или пену для ванны. Но пока ты не совершишь этой роковой ошибки, пока твой ребенок с вызывающим видом не скажет «нет», пока тебе не придется запихивать в ванну орущего ребенка, ты этого важного совета не оцените.

Беллами задумчиво потер подбородок.

— Тебе надо иметь собственных детей.

Тебе надо иметь своих детей.

Кларк похолодела.

Чарли с удовольствием сосала пустышку. Гриффин же ощущала пристальный взгляд мужчины, который, будто нащупав трещину в ее сердце, вбивает туда колышки. Чувствовал ли он ее боль?

Девушка думала, каково было бы смотреть, как ее ребенок, малыш, зародившийся в ней, смеется и играет. Каково было бы держать это создание на руках, укачивать перед сном, говорить ему, что она любит его больше всех… Сожаление и разочарование жгли ей горло.

Пустышка Чарли звякнула о металлический столик. Беллами сунул ее обратно в ротик малышки. Глядя на его руку, державшую мягкую розовую пластмассу, Кларк почувствовала, как ей сдавило грудь.

— Наверное, есть женщины, — сказал он с явным намеком на нее, — которые больше стремятся к карьере, чем к домашнему очагу и семье. — Она не нашла в его словах укора, это было просто констатацией.

Блондинка залилась краской. Она хотела сказать, что у нее не было выбора. Ей хотелось топать ногами и стучать, как это делала Чарли. Но она лишь слабо улыбнулась официантке, поставившей две чашки кофе на их столик. Малышка тут же потянулась к дымящимся чашкам, и Кларк убрала их подальше.

У нее дрожали руки. Она влила в черный густой кофе огромную порцию сливок и, цепляясь за ложку, как за спасительное весло, стала размешивать. Сливки осветлили кофе, вот так с годами выцвели ее мечты и стремления…

— Некоторые женщины справляются и с тем, и с другим, — заявила она бодрым голосом. — И с семьей, и с карьерой.

Беллами глотнул черный кофе и скривился от горечи. Разумеется, Кларк права, как ни больно это признавать.

— Моя мама не могла.

Девушка замерла.

— В каком смысле?

Блейк накручивал завязки слюнявчика Чарли вокруг указательного пальца. Он чувствовал, как внутри растет напряжение. Мужчина никогда не судил свою мать. Он любил ее… И всегда готов был броситься на ее защиту. И тем не менее вынужден признать, что многого лишился именно по вине матери. И не желал, чтоб детство его дочери напоминало его собственное.

— Единственное, чего она всегда желала, — это сидеть дома и растить детей, — сдавленно проговорил он. — А когда папа ушел, она… рассыпалась в прах.

Он вспоминал безутешные слезы мамы, ее страх, свою беспомощность. Ее сердце разбилось, когда муж бросил ее. Она смертельно боялась искать работу, думая, что ни с чем, кроме уборки и готовки, не справится. Еще маленьким, он плакал вместе с мамой и ругал папу. Но он был мальчиком, будущим мужчиной, и поэтому глубоко запрятал свои страхи. Он должен был быть сильным и поскорее вырасти.

— Мне было семь лет, когда они развелись. Октавии – около года.

— Это, должно быть, ужасно тяжело. Для нее. И для тебя тоже.

Он пожал плечами. Его смущало ее сочувствие и искреннее внимание. Он давно пережил все это. Оставил все позади. Он вдруг подумал: а как Кларк восприняла свой развод? Переживала ли она, как его мать? Испытала ли такое же отчаяние?

— Твоя мама одна заботилась о вас? — спросила она, поднося чашку ко рту.

— Она заботилась об Октавии, а я заботился о ней самой.

Из прошлого к нему вернулся сладкий аромат бутербродов с арахисовым маслом и джемом. Это было его фирменным блюдом, которое он готовил по возвращении из школы. Он брал с собой бутерброд и большой стакан молока, заходил к матери и залезал к ней в постель. Она смотрела по обыкновению какую-нибудь мыльную оперу, но отключала звук, чтобы не разбудить спящую Октавию, пощипывала его бутерброд и спрашивала, как он провел день. Но она никогда не слушала его по-настоящему, так, как сейчас Кларк.

— Получается, будто ты «вырастил» свою маму, как я растила своего брата. — Она протянула руку через стол и накрыла его большую кисть. Его удивили тепло, сочувствие и собственная дурацкая реакция.

Он заметил приближающуюся официантку, и их беседа оборвалась так же внезапно, как возникла. Девушка откинулась на спинку стула и убрала руку. Кратковременная, но столь необходимая связь была нарушена. Сердце Беллами упало, и он, почувствовав это, разозлился. Резко отодвинув свой кофе, он принял от официантки тарелочку с пахлавой.

— Выглядит недурно, — сказал он, и на лице появилась задорная улыбка.

— Совсем не так, как моя, — призналась Кларк с иронией.

Чарли потянулась к своей тарелочке, распластавшись на металлическом столике. Беллами мгновенно отодвинул тарелочку подальше. Игриво щелкнув дочь по носику, он улыбнулся.

— Терпение, солнце. Надо завязать слюнявчик. Ты ведь не хочешь выпачкать мороженым свое хорошенькое розовое платьице.

Чарли вглядывалась в него серьезными темными глазками. Ее пухлая ручка то сжималась в кулачок, то разжималась. Она еще старалась достать свой «снежок». С приоткрытых губок срывалось нетерпеливое кряхтенье.