Она только заметила, что буквально вонзилась в его руку, но Гарри не подавал виду, что ему больно, а внимательно слушал её.

— И ещё. Так со многими иконами искусства. Во мне, к примеру, будит чувства не столько музыка Элвиса Пресли, сколько воспоминание, как в нашу встречу однажды мы обменялись очками. Я знаю, что всё себе придумала. Но эти фантазии так реалистичны, что я начинаю запутываться, в каком мире живу.

— Фанаты часто себе придумывают истории, как встретятся с кумиром, что ему скажут, и как будут пить с ним виски и целоваться взахлеб, — Гарри смотрел на неё так спокойно, как будто в этих рассказах не было ничего странного и необычного, — может, и у тебя так же? Мечты смешались с реальностью, а память просто играет с тобой?

— Я никогда не была фанатом Агаты Кристи, но мне кажется, будто я видела её, — Джуд помотала головой, — и ещё я обожаю «Нирвану», но никаких подобных историй о Курте Кобейне ко мне не приходит.

— Ну, он ведь покончил с собой.

— И что? — Джуд пожала плечами, — Агата Кристи, и Шекспир, и Элвис — они все тоже давно мертвы. Я не думаю, что причина в смерти.

Они молчали. Он отчего-то смотрел на дверь, хотя продолжал держать её за руку. Джуд наклонилась вперёд и с мольбой произнесла:

— Расскажи мне, что ты обо мне помнишь, Гарри. Пожалуйста. Я знаю, что мы с тобой связаны с самого детства, хотя почти ничего не помню об этом, и мне кажется, что тот мальчонка во мне уже давно мёртв. Но, если ты не поможешь мне, не расскажешь, я сойду с ума. Я знаю, что однажды, этот виртуальный мир Доктора, которого я почти что ненавижу теперь, вытеснит мою реальность, и я никогда больше не вернусь. Я не хочу быть чокнутой, Гарри. Помоги мне.

Они не притронулись к еде, только он сделал несколько глотков вина. Отпустив её руку, Гарри стал апатично копаться в тарелке салата, а устрицы, похоже, перестали его интересовать.

— Мы знакомы с детства, я тебе уже говорил, — он начал осторожно, как бы крадучись, избегая при этом смотреть в её глаза, — я встретил тебя, когда тебе было девять. И да, мы тебя называли Тетой. Ну, ты сама так представлялась всем, не знаю, почему.

— А тебя звали Кощей, да?

— Ага, — кивает он, — прочитал русскую сказку однажды, и понеслась. Ну, я, по версии наших с тобой одноклассников, чах не над златом, как оригинальный Кощей, а над знаниями. И не очень любил кому-то помогать, кроме тебя.

Он выглядел беспечно, но Джуд уже знала, что это маска — выдавали сутулые, сжавшиеся, напряженные плечи.

— И да, ты очень любила физику. Но была неорганизованной. Так что, часто приходилось подтягивать тебя, готовить к экзаменам, ну, или просто давать списать, пока ты была захвачена очередной идеей, как спасти мир.

Эти воспоминания были тёплыми. Его голос тоже был тёплым и Джуд улыбалась. Она слушала так внимательно, что даже запоминала каждый его вздох. Он, наконец, съел немного салата, и принялся ковырять устрицы. Джуд снова коснулась его руки и ласково погладила её.

— А Дека? Это как-то связано со школой?

— Да. Компания самых умных школьников. Мы с тобой входили туда.

Эти воспоминания правдивы. Джуд испытала невероятное облегчение. Вздохнув, она мысленно поблагодарила все небесные силы за то, что оказывается, была не настолько сумасшедшей, как сначала казалось, а потом вдруг начала понимать, что ещё ей пытается сообщить её память.

— Мы с тобой были близки? В смысле, мы были влюблены друг в друга? С детства?

Он, только что жующий салат, резко глотает. Потом смотрит на неё так пристально, что ей становится отчего-то неловко. И, будто что-то решив для себя, кивает:

— Я был влюблен в тебя, уж точно. Ты была такой… В общем, в тебя невозможно было не влюбиться.

— Какой я была? — с нескрываемой жадностью спрашивает она.

Он улыбается. Пожалуй, это — первая действительно счастливая улыбка, которую она видит, с тех пор, как опомнилась в больничной палате.

— Фантазёркой. Сорванцом. Страшно любопытной. Непоседой. Немного двинутой, даже по меркам Деки — нас всех называли странными, но ты, видимо, была предводителем странных. Всюду сунула свой любопытный нос, и мне приходилось вытаскивать тебя из неприятностей. То есть, — он рассмеялся, — сперва я пытался тебя из неприятностей вытаскивать, а потом мы влипали в них вместе.

— Я не помню никого из других наших друзей.

— Вспомнишь. Наверное, время ещё не пришло.

— Мне бы хотелось найти этих людей. Возможно, если я их встречу, то вспомню что-то ещё.

И он вдруг становится мрачнее тучи. И отодвигает тарелку.

— Они погибли, Джуд. Мы с тобой — единственные из нашей компании, кто сейчас жив.

— Что — все?

Она мотает головой. Не верит в это.

— Да. Восемь человек мертвы. Восемь наших друзей.

— Мы молоды. Как такое может быть?

Он пожимает плечами, и выходит очень, очень дёргано:

— Автокатастрофы. Смертельные болезни. Несчастные случаи. Самоубийства. Войны (его голос вздрагивает). Убийства. Люди умирают по разным причинам, Джуд, ты же знаешь.

Она не хочет верить. Ни за что не поверит. Это слишком неправдоподобно, слишком неправильно, слишком странно. Такого не может быть.

Она смотрит на него. Он снова вернулся к еде, кушает устрицы. Жуёт медленно, задумчиво глядя перед собой. Может, он ей солгал насчёт друзей их детства? Может, он пытается что-то от неё скрыть? Или от чего-то уберечь?

— Скажи мне, как их звали. Я хочу поискать сведения о них.

— Нет, — звучит бескомпромиссно и твёрдо, — ты должна сама вспомнить.

Она злится. Стучит кулаком по столу, от чего тарелка подпрыгивает, не в силах себя сдержать.

— Столько времени прошло, но я ничего не помню. А, если вспоминаю, то делаю это так медленно, что буду ждать до старости.

— Восстановление после травм — процесс сложный, Джуд. Понадобится время. А ты им не повелеваешь.

Он снова как-то странно смотрит на неё и вздыхает, тая вздох.

— Сколько времени нужно ещё? — она в отчаянии и не скрывает этого. — Я не могу ждать вечно. И мне всё равно, что говорят врачи. Это ненормально. Я, как будто, своё лицо потеряла. Знаешь как это, Гарри — жить без лица?

— Я знаю, каково жить с множеством лиц.

— Что ты хочешь сказать?

Он снова пялится на неё так, будто борется с собой, чтобы не проболтаться. Ей знаком этот взгляд. Именно так она смотрит на Уилла, когда тот снова заводит разговор о том, что она ему изменяет. Именно такой взгляд у неё бывает, когда она хочет рассказать ему правду. Хочет признаться.

— У меня бизнес, Джуд, — он пожимает плечами, возвращаясь к ужину, — это именно то дело, для которого нужно много образов. С подчинёнными один, с покупателями другой, с прессой — третий.

Он лжёт. Прячется за маской. Пытается скрыться.

— Бизнес, ну да, — кивает она, пробует курицу, но вкуса не чувствует, — об этом я тоже хотела поговорить. У тебя успешная компания, но не настолько, чтобы ты тратил деньги на благотворительность, носил все эти дорогие вещи и ужинал в дорогих ресторанах. Не нужно быть гением, чтобы понимать это. Откуда деньги, Гарри? Родительский капитал, наследство, или…?

Он склоняется вперед, так, что она почти чувствует его дыхание и запах, и снова становится тем, от которого она хочет бежать, и которого хочет целовать без остановки, одержимая собственными демонами:

— Вот это — точно не твоего ума дело.

— Прости, — она, упрямясь, кусает губу, — но я вовсе не хочу знать, что полюбила бандита. Я вижу, что ты — не пай-мальчик, Гарри. Но не хочу верить, что сплю с каким-нибудь нарко-дилером. Только преступника мне не хватало.

— Хуже, Джуд, — судя по взгляду, которым он её одаривает теперь, это очередная насмешка, — ты спишь с монстром. Но что-то убегать ты от меня не торопишься. В этот раз.

Да. Не смогла бы убежать, даже если бы попыталась.

— В этом и проблема, — она вздыхает, сдавшись, — я не хочу бежать от тебя. Всё, что я хочу сейчас — это правда. Мне нужно знать правду.