— Если бы знала, — тихо, но твёрдо говорит она, наконец, — я бы тоже любила тебя, как сейчас.

И он вдруг оборачивается — так резко, что она вздрагивает. И смеётся — так громко, хрипло, что она боится, а ещё ей больно. Потому что она внезапно чувствует и его боль, и это гулом гудит по сердцам, как будто по проводам.

— Не любила бы, — бросив на неё взгляд, полный злости и какой-то безнадёжности, бросает он слова, стреляющие в неё, будто пули, — не обманывайся. Ты бы всегда предпочитала мне кого-то обычного, кого-то, кто никогда не понял бы тебя. Ты бы всегда меняла меня на других.

— Это неправда! — в абсолютном отчаянии твердит она, поджав под себя колени так, что те хрустнули. — Неправда! С чего ты это взял?

— Я знаю.

Конечно, этот ответ не может её удовлетворить. Она повторяет как заведённая, что это неправда, качая головой. Она вдруг превратилась в болванчика, глупую игрушку, но её всё равно. Он бросает на неё ещё один взгляд, абсолютно холодный, который пронимает до дрожи, и, пообещав, что они вскоре увидятся, уходит. Он хлопает дверью так сильно, что у неё в ушах это отдаётся звуком разбитого стекла, и ещё долго эхом гудит по венам.

Он уходит, а она ползёт к двери, скуля, точно маленький голодный щенок, потерявший маму. Но не потому, что он ушёл — о, если бы всё было так просто! Она разбита, раздавлена, уничтожена, разорвана на куски, рассыпана на мелкие осколки. Она совсем не может без него, даже дышать, а с ним — разбивается. Это порочный, тяжёлый замкнутый круг, и однажды он закончится — весьма плохо.

Сделав над собой огромное усилие, она кое-как поднимается на ноги. Тело истерзано, она не может переносить такие нагрузки, которым он её сегодня подверг. Она идёт до ванной комнаты, шатаясь, будто пьяная, то и дело врезаясь в двери, в косяки, хватаясь за подоконники и за стулья. Голова раскалывается, она почти ничего не соображает, будто в бреду. Кое-как удалось добраться до крана, Джуд открывает его на полную, ныряя под холодную воду с головой. Волосы вмиг намокают и лезут в рот. Лишь почувствовав, что задыхается, она выныривает на волю. Она не закрыла воду, руки дрожат и слишком слабы для этого. Слушая её журчание, она качает головой из стороны в сторону, неприятно морщится, когда крупные капли падают на плечи, и повторяет несколько раз монотонным голосом, не своим, которого и сама испугалась, первую осознанную фразу за последние несколько адски тяжёлых минут:

— Я так больше не могу. Я. Так. Больше. Не. Могу.

Она чувствует злость, что разбухает внутри раковой опухолью. Рванув на кухню, хотя ноги всё ещё ватные, хватает из сушилки тарелки, одну за другой, и разбивает их по очереди.

Злость, с которой она это делает, способна была бы её напугать, если бы она сейчас была в состоянии пугаться. Если бы она испытывала что-нибудь ещё, кроме адской, прожигающей в груди дыру, боли.

Она останавливается не потому, что боль стихает, нет. Просто тарелки закончились. Она разбила в доме всю посуду, кроме маленькой чашки, стоящей на самом верху.

Простонав, Джуд опускается на колени, и садится на пол — королева осколков, закрывая лицо ладонями.

И, конечно, приходит Уилл. А она не знает и не хочет знать, сколько времени она вот так провела, голая, царапая кожу тем, что совсем недавно было новой посудой.

Уилл хватает её за плечи, держит в ладонях лицо, целует глаза, губы, смахивает с ресниц горячие слёзы, в ужасе подхватывает на руки, когда становится понятным, что она изрезала себе колено.

— Джуд. Джуд, что случилось? Зачем ты это сделала? Почему ты голая?

Она не отвечает, а только начинает рыдать, захлёбываясь слезами, и стуча кулаками ему по плечам и в грудь.

И он, конечно же, добрый, заботливый, понимающий, гладит её по волосам, повторяя как мантру:

— Я здесь, милая. Я с тобой. Я рядом.

А она яростно пытается отбиться от него, потому что теперь врать себе уже бессмысленно: равнодушие, которое она испытывала, выходя за него замуж полгода назад, окончательно трансформировалось в совершенно другое, куда более сильное и страшное чувство — в ненависть.

========== Глава 10. ==========

Гарри не навещал её уже пятнадцать дней. Больше двух недель абсолютного одиночества и полной изоляции — теперь она даже не ходит на традиционную вечернюю прогулку около дома вместе с Уиллом, ссылаясь на плохое самочувствие и слабость. Джуд рассыпается на осколки и впадает в уныние. Она почти перестала соображать, что вокруг неё происходит и где она вообще находится, и практически не отличает день от ночи, а ночь путает с днём. У неё трясутся руки, её мучает бессонница, а по утрам — такая сильная мигрень, что моргать больно. Она ничего не чувствует, кроме бесконечной тягучей усталости, и перестала отличать еду на вкус. Теперь ей кажется, она не поняла бы, даже если бы съела кусок дерьма к завтраку.

Всегда услужливый Уилл, который одной только этой заботливостью, должен вызывать у неё уважение, раздражает как никогда, а от его вида избитой собачонки хочется бежать. Она запретила ему прикасаться к себе уже давно, и он согласился, как-то даже легко и просто сказав: «Хорошо», но теперь, когда он смотрит на неё, лежащую в постели, и держит её утром за руку, ей всё время кажется, что он вот-вот станет скулить, выпрашивая ласки. Она ненавидит это, но не Уилл в этом виноват. Просто, глядя на него, несчастного мужа, чей брак стал удушающей формальностью, едва успев начаться, Джуд видит саму себя. Это она, жалкая и несчастная, позволяет себе скулить, выпрашивая у Гарри чувство, которое он ни одному живому существу в мире дать не может — любви. Она ненавидит Уилла за то, что ненавидит себя, хотя пытается скрыть эту ненависть под фальшивой улыбкой слабого существа, о котором заботятся.

На шестнадцатый день разлуки, поклявшись в миллионный раз Уиллу, что она не будет вставать с постели, пока он не придёт домой (сегодня работает до трёх), она нарушает клятву едва за ним закрывается дверь, чтобы — впервые за долгое время разлуки с любовником, от которого она давно в пала в зависимость похлеще героиновой, — посмотреть на себя в зеркало. Увиденное пугает её. Вместо миловидной молодой женщины с мягкими чертами лица, сияющими глазами и непослушными волнистыми волосами, всегда причиняющими такие трудности при расчесывании, что она злилась, Джуд видит измотанную и несчастную старуху, чей взор уже погас, сердито уставившуюся в стекло, но ничего не видящую перед собой, кроме густого тумана. Всё погружается перед ней в забвение, и она тоже хотела бы оказаться забытой всем миром и забыть, в свою очередь, весь мир.

Она подносит руку к волосам, и вид оттопыренного локтя вызывает у неё ужас — костлявый, он выглядит более чем жалко. И это измождённое худое тело так сильно хочет Уилл? Не удивительно, что Гарри не приходит. Наверное он оставил её, исхудавшую вконец, и совершенно двинувшуюся головой.

Мысль об этом вызывает дичайший ужас и судорожный поток рыданий. Джуд икает, давится слезами, бесполезно пытается набрать в лёгкие воздуха, и медленно сползает на пол перед огромным зеркалом — когда они с Гарри впервые занимались сексом, он смотрел на них в это зеркало и контролировал, чтобы она не смела закрыть глаза. А теперь она, его любовница, уже наверняка ему ненужная, рыдает, свернувшись калачиком на полу у этого зеркала, точно обиженный щенок. Завтра полнолуние. Вполне возможно, у неё выйдет удачно повыть на луну.

В конце концов, её всё же удаётся кое-как подняться и встать на колени, облокотившись об стекло ладонями. Оно угрожающе скрипнуло. Возможно, будь на её месте кто посильнее, наклонилось назад и разбилось бы.