А если Ярун – только если он правда родной – нужнее Венка? Но где тогда Ярун? Где? Родной бы – не бросил одного в душных от прошлого, ядовитых от одиночества комнатах с мертвыми игрушками…
Ярун. Ну, ты где? Яруууун…
Яр, зараза, спаси меня! Спаси меня сейчас!!
…как тихо. Пусто.
Так Венок или Ярун?
Сташка, не отлепляясь от столба, снова посмотрел вокруг – теперь всегда помнить, что когда-то давно Венок много лет лежал тут над могилами. У дальней стены плиты, составляющие пол, тоже были покрыты золотыми надписями. Уже привыкнув к страху и стараясь понять, что и зачем его сюда привело, он оторвался от столба и, сразу замерзнув, подошел к плитам, присел, разбирая буквы – и от ласковой, уменьшительной формы имен задохнулся и ослеп. Из-за внезапной слепоты и шорохов, которые стали мерещиться, ужас разросся в нем так, что, наверно, задевал тучи… Он замер, боясь даже дышать во мраке. Но скоро собрался, изгнал прочь панику и опять увидел буквы. Это детские имена. Раз, два… всего семь. Над некоторыми именами были высечены маленькие короны. Он несколько минут, оцепенев, сидел на корточках над детскими могилами и ни о чем не думал. Потом думал, понимали ли эти пацанята, что умирают, когда последний раз закрывали глаза. Он обычно понимал…И еще думал обо всяких печальных вещах… И о каменных полях где-то далеко-далеко… О Сети. О себе. О бессмертии.
Вдруг он увидел еще надгробие в стороне, заморгал. Вроде бы он только что смотрел в эту сторону: не было. Оно само появилось? Сеть активировалась и что-то подсказывает? Или кто-то с того света весть подает? Он усмехнулся: призраки императоров, этих преданных созвездию мудрецов, или тени несчастных наследников испугать его не смогут. Нет никаких теней. Есть только камни на далеких каменных полях… Так, вперед. Он промерз до костей и с трудом встал. Неохотно шагнул к этому непонятному надгробию – давайте, пугайте.
Камень был чуть светлее, чем остальные, и меньше. Сташку шатнуло, когда взгляд ударился об имя: “КААШ”. И пониже полное имя: “Кааш Сердце Света. Вечный Властитель. Дракон”. А вместо короны над именем – кружок. Это Венок наверно?
И он – был на самом деле?! Был! А Сеть его опять вернула – у нее протокол такой, возвращать владельца!! Собирать по квантам – и возвращать! Вот оно, бессмертие – радуйся! Сеть, зараза, что ты со мной делаешь?!
Стоять стало трудно. Он виновато сел на край холодного, будто ледяного, камня – Кааш не обидится. Сташка сам бы не обиделся. Это имя задевало его, жгло ум. Еще когда Ярун впервые сказал: “Кааш” об изваянии хмурого мальчика в углу его кабинета. А в Лабиринте? Тогда он был словно во сне, но помнит, как каменный Кааш со стены храма нетерпеливо смотрел на него, почти живой. То «я». Предыдущее. Он наклонился к буквам и медленно обвел их пальцем. “КААШ”. “Кааш Сердце Света”. Снова обвел слово «сердце». А ведь убили, не сам умер. В каноне говорится, что он был священной жертвой, и будто бы сам себя принес в жертву Дракону – тому космическому единству, созвездию, которое и есть настоящий Дракон. Вранье. Просто настоящий Дракончик, как всегда, помешал планам людей. Тому хитрому очень-очень старшему брату.
Он снова медленно обвел холодные глубокие буквы. «С-Е-Р-Д-Ц-Е». Палец замерз. Как раз Сердца-то в нем самом и нет…Понятно тогда, где оно. Кааш – это его собственное прежнее имя. Кааш – это был он сам. До этой вот жизни.
И опять он, так же, как Кааш, оказывается лишним в отлаженном, сбалансированном, совершенном мире. И его опять, наверное, убьют. Не проще ли самому сразу лечь в могилку? Во внезапном глупом отчаянии он всем сознанием рванулся вниз, к себе прежнему, под тяжеленную плиту. Платиновый, в синих камнях саркофаг, чем-то напоминающий золотые игрушки в Детской башне. Внутри еще один, из непонятного металла, – и уже устыдившись, уже заплакав, уже понимая, что совершает кощунство, уже отворачиваясь – он увидел жалкий, обтянутый коричневой кожей скелетик в платьице вроде тех золотых узорных, что висят у него в гардеробной. Увидел и глубокие темные глазницы со щеточками ресниц, и толстую храмовую косу, и понял, что – да, убили, и вспомнил, что задолго знал, что убьют… И вдруг жуткая, нестерпимая боль вонзилась куда-то под сердце и с влажным хрустом вспорола грудь. И сразу прошла. Слезы, крик, дыхание – все в нем застыло. Он опять видел только внешнюю сторону вещей – пыльный камень с именем.
Он вскочил. И вспомнил, что Ярун в Лабиринте, встретив его, сказал: «Здравствуй. Это ты, Кааш…» И Сердцем Света назвал тогда же…А потом наверху еще кто-то назвал его: «Кааш Властитель»… Да, это…его могила. Его игрушки и платья там наверху…Его глобус…Его золотой мячик, который должен был стать восьмой звездой…Это все принадлежит ему. Все – его. Могила – тоже.
И внезапно увидел, что камень вновь становится прозрачным. Оцепенел – это же не он делает! Это само! Сеть, зараза!! Близко-близко под камнем, прямо под руками, проступило что-то совсем нестрашное… На миг показалось, что он смотрит в зеркало. Мальчик с закрытыми глазами, с такой же, как у Кааша, храмовой косой, мертвый мальчик – и он узнал себя. С мертвым булыжником вместо сердца – там, где должен быть свет. Он еще почувствовал, как не больно и тупо ударился об камень, еще ощутил под щекой и виском впадинки букв, и стало пусто и больше не страшно.
9. Это все разговоры
Надо очнуться. А смысл? Зачем двигаться, говорить, делать что-то… Зачем? Всегда убивали, убьют и в этот раз. Какая разница, когда и кто. Отстаньте все. Считайте, что уже умер.
Его кто-то куда-то нес, что-то говорил. Не вникнуть в журчание слов, не выбраться из под тяжелой прозрачной плиты. Не волновало, кто-то трясет его, потом кладет на твердое и колет иголками прямо сквозь одежду, и едкое лекарство вползает в кровь, не волновало, что тело как тряпка, и башка катается на тонкой шее. Ничто не могло пробраться к нему под прозрачное надгробие, и он даже улыбался этой недосягаемости.
Вдруг пощечина ожгла лицо. Слева. Голова мотнулась – тут же справа ожгла другая. Сташка открыл глаза: Ярун. Ну и что. Большое окно, за окном идет снег… Разве уже день? Ну какая разница, день, ночь, снег, солнце. Зима, лето…Пусть Ярун возьмет это все себе.
– …Сташка, где болит?
Но болела вся кровь, текла внутри, мучительно холодная и медленная, мертвая. Он давно уже умер. Пятьсот лет назад. Он смотрел на снег потому, что не мог закрыть глаза.
– Что ж ты делаешь с собой, ребенок глупый, – от отчаяния Яруна снег снаружи взметнуло и сухо бросило в стекло. Вообще все вокруг вздрогнуло и сдвинулось с мертвой точки. Ярун поднял руку, Сташка инстинктивно зажмурился – но теплая ладонь нежно легла на лоб: – Какой ты крохотный… Худой стал… Что ты, дурачок, творишь? – он другую ладонь положил Сташке на грудь, как раз туда, где было больнее всего – сразу ударило внутрь жаром, сжигая боль, и стало можно глубоко вздохнуть, а глаза закрылись. Ярун попросил: – Живи. Жить надо. Расти надо… Дыши.
Сташка послушно дышал теплом, что текло с рук Яруна. Щеки жгло. Он вспомнил про Венок и мертвого себя, и рывком сел и отбросил руки Яруна со лба и сердца. Вскочил – почему он лежал на столе? – даже отбежал в угол. Ярун взметнулся за ним – да что ж он такой огромный-то! – схватил за плечи. Сташка в накатывающем ужасе рванулся, но Ярун ухватил его крепче, тогда он извернулся и впился зубами, куда пришлось – в горячее широкое запястье. Свободной рукой зашипевший Ярун тут же схватил его за шиворот, встряхнул, как щенка, скрутил – не вырваться, как не изворачивайся. Он еще потрепыхался, слабо царапая ему руки, потом обессилел.
– Огонек, – через долгую минуту ласково позвал Ярун. – Хоть глаза-то открой.
От этого имени тяжкая, знакомая боль всколыхнулась в самых глубинах. Какие тяжелые, какие черные волны… Это время, а не боль. Сташка поднял тяжелые веки, покорно посмотрел на Яруна. Ничего не увидел, только теплые пятна. Буркнул: