И она засобиралась, на ходу произнося. – Зови мене Агрофеной. Я подсоблю тобе… Обожди!
Вдруг заплакала девочка в углу.
– Заткнися, Манефька! – крикнула хозяйка, натягивая на ноги валенки и какую-то драную шубейку на грязный сарафан.
Выскочила она из-за печки с ружьём в руках и шали. – Да штоб сдох, ты, дьякон! Дочку мою Манефой назвал! И енто так назвать Кудеярову дочку?! Ладно, пошли…
– Ну, видать пришло времечко за Косого Куржака поквитатьси! – тихо в сенях произнесла она, а, выйдя на улицу, незаметно сунула из саней пистолет себе за пояс.
Они шли огородами, чтобы не попасться разбойникам на глаза, до атамановой избы.
– Не ходи… Дале, я – сам! – пальцем пригрозив отчаянной женщине, чтобы не испортила всё, произнёс Михаил, и пошёл к двери.
Двери были открыты, охрана и разбойники пьяные валялись кто где: некоторые из них так и лежали лицом на столе, некоторые – уже под столом.
Мотька сидела за столом, обхватив растрёпанную голову руками, выла и выкрикивала всё, что наболело за всё это время.
– Ой, Флехонтушко, ластёна моя… Дура я, подлая, дура! И за чем усё енто изделала? Как мене без тобе плохо, ты ба знал… С Ерошкой связалася, воли захотелося… А зачем? Ить один хрен, изменил мене… Убила ево, а легше не стало! Бохомолкиной слухой стала… Сколь душ схубила, не помню… Твово сына, Флехонтушко, Мишку, чуть не убила! А куль Бохомолка покою не даёть: ишшо и ишшо кровушки требуеть! Усё мало яму, окаянному! Селивонушку мово даже проведать не даёть, куль проклятушший! Едина надёжа, Флехонтушко: можа Мишка твой хребет кулю Бохомолке сломат! Ить тока ево ён и боитси! Свет мой единственный, Флехотушко, забери меня к собе, любимай… Господи, помохи мне, нету боле сил быть под кулем Бохомолкой!
Неожиданно она подняла глаза и увидела Михаила. Лицо её даже заветилось.
– Хосподи, ты услышал мене? – она наклонила голову на одну сторону, потом – на другую, как бы вглядываясь и стараясь понять, живой человек или дух перед ней. – Енто ты, Мишка? Живой! Прости мене за отца свово! Тока ево одново я любила по-настояшшему… Ты пришёл! Кончи мене, а потом сверни шею Бохомолке…
– На, смотри! – и она показала своё левое плечо, на котором, как татуировка, расположились родинки в виде Богомола. – Слуха я евоная… И в тобе стреляла по евоному приказу…
Выстрел, прозвучавший прямо из-под руки Михаила, заставил его вздрогнуть. – Енто тобе за атамана Прокопа Фирсова, хадина!
Повернувшись, он увидел дымящийся пистолет в руках Аграфены: её трясло. Как безумная она твердила одно и тоже, злобно улыбаясь тому, что из головы Мотьки-атаманши на стол текла красная кровь.
Михаил прошёл вперёд и увидел за спиной Мотьки ларец с Богомолом. Сунув ларец под тулуп, он повернулся и пошёл прочь из вольницы…
Так бы и положил ларец на сено, когда дошёл до своей лошади, но услышал сзади голос Аграфены. – Стой! Этот ларец теперь мой!
– Нет, Аграфена, это не твоё! Не связывайся с ним… – произнёс Михаил, отвязывая вожжи и садясь в сани.
Выстрел в правое плечо прервал его речь. Лошадь от близкого выстрела рванула с места так, что сдёрнув, санями подсекла ноги. Так Михаил с ларцем и оказался в санях на спине, не видя, куда быстро неслась по снегу его лошадь. Второго и третьего выстрела он уже не слышал…
Аграфена, бросив ненужные пистолеты в снег, кинулась к избе атамана в поисках золота, когда-то обещанного им своей любимой. Там она метр за метром обыскивала и крушила всё, что могло содержать клад. В конце концов она нашла этот клад в столешнице: из клада посыпались камушки и долгожданные монеты… Как чумная, бормоча и выкрикивая что-то, падая и вставая, она дошла до своей избы. Там в подполе вырыла глубокую яму и, сбросив все сокровище атамана Косого Куржака в чугунок, завернула его в тряпку и зарыла. Утром, проснувшись с больной головой, даже и не вспомнила, чем занималась вчера и тем более, куда зарыла своё богатство. В деревне же скоро пошли слухи, мол, Аграфена тронулась умом…
– Значит, левое плечо… – вздыхаю облегченно, понимая, что есть способ распознать врагов, которые могут и его погубить. – Чем же это всё кончилось? И кончилось ли?
Глава 4. Михаил и Селивон
1.
«Новониколаевск, июль 1894 года.
Шесть лет прошло, как спрятан Богомол у меня в сейфе. Думаю, никто его не достанет!
А сегодня приснился мне сон, в котором Ли Чен предупреждал, что к Богомолу идёт подмога. Как же узнать кто это? Неожиданно я вспомнил о том, как Мотька перед смертью показала мне своё левое плечо, где были такие же родинки, как и у меня на правом плече, только коричневые, а не красные. С этого момента, перепрятав Богомола, с помощью знакомого околотошного организовал засаду. И не зря: на следующую ночь в кабинет забрался вор. Он открыл сейф и, взяв ларец и деньги, направился в спальню, где ударил ножом куклу, лежащую вместо меня. Его скрутили. Открыв его левое плечо, увидел темные родинки в виде Богомола. Потом я узнал, что грабитель – сын Мотьки Селивон. Так он получил семь лет за попытку убить купца с ограблением, и был отправлен на каторгу».
– Значит, Михаил остался жив! – вздыхаю с облегчением: как-то даже привык к нему… Да и нравится он мне – все-таки мой предок! – Так, так… Значит у Матрены сын вырос…
Извилистые линии вычерчивает костер на черном фоне ночи. Сквозь игру костра видится что-то другое…
Шесть лет прошло с того дня, как была убита Аграфеной Мотька-атаманша. Хоть и ранила меня в плечо тогда она, но я добрался до дома. Только после того, как положил ларец в сейф, отдался в руки лекарей, начал лечить рану. И сейчас рана побаливает, напоминая о тех событиях… Слава Богу, мне не пришлось убивать собственную тётку, хотя и предполагал, что такое вполне возможно.
Шесть лет меня Ли Чен не беспокоил, а тут прошлой ночью приснился. Как и в прошлый раз долго смотрел на меня, а потом и говорит «Будь осторожен! К Богомолу идёт подмога… Ты бы перепрятал ларец понадёжней!» и исчез. Утром я проснулся: голова болит, в душе страх какой-то…
– Может, и впрямь перепрятать? А куда? Я же зарыл его в подполе… Оставлю… А ларец перенесу в сейф…
Хирел, зарастал травой-муравой Великий Сибирский каторжный тракт… Хирела и беднела вместе с трактом деревня Проскоково. Уже никто через неё не ездил. Некого стало грабить…
Шесть лет прошло со смерти Проскоковской вольницы. Транссибирская железнодорожная магистраль ударила ей прямо в сердце… Теперь уже никто не хотел ездить старой, когда-то очень опасной дорожкой, долгой и дорогой! Каждому теперь хотелось на себе испытать новое железное чудовище, страшно фыркающее, но так быстро ездящее, что даже дух захватывало!
После смерти Мотьки и появления железной дороги прибыльное Проскоковское дело стало очень быстро умирать. И потянулись к железной дороге лихие ватажники уже там искать своей доли. Кто-то находил её с пулей в животе, а кто-то на каторге… Однако, были и такие, кто, избежав всех ловушек, разбогател и исчез навсегда из этих мест, освобождая место для новых искателей приключений. Так и забылась Проскоковская вольница в памяти многих людей…
Меж тем пыльной песчаной дорогой в Проскоково, не торопясь, въехала телега с двумя людьми.
– Тпр-рру! Ну, и куды ж ты, паря, собралси иттить, раскудрит твою телегу? Вот енто и есть Проскоково! – беззубый старик в драном армяке остановил свою дохлую лошадёнку и обратился к шестнадцатилетнему парню в красной косоворотке и сапогах.
– Чё разинул свой курятник? Денег ждёшь? Так не будеть их, ня жди… – парень легко спрыгнул на свои слегка косолапые ноги. – Катись отседова, а не то шшаз зубы перешшитаю!
– Н-но, родимая! – прикрикнул старик, заставляя лошадёнку двигаться дальше, потом, отъехав немного, намекая на парня, тихо сказал. – Эх, милая, раскудрит твою телегу, вот и подвози-ка топерича таких паскудников!
Селивон не спеша шёл по заросшей травой улице и думал о своём…