Всё ещё не сводя с МакКоя взгляда, Хан положил ладонь на его грудь, побуждая сделать шаг назад и упереться раскрытыми крыльями в стену. С тихим шуршанием за спиной Сингха раскрылись его крылья, сооружая вокруг них подобие ширмы от чужих глаз.

Прежде чем соскользнуть вниз, ладонь Хана ласково погладила подбородок МакКоя.

– Я хочу поговорить, Леонард.

Крылья слегка заныли, но МакКой от этой боли отмахнулся.

– Ты хочешь прижать меня к стене, судя по всему.

– Ты не представляешь, насколько, – его голос понизился, – но я стараюсь об этом не думать. Скажи мне, что ты думаешь о реакции Флота на нашу ситуацию?

Хан был так близко, что плечом упёрся в пучок собственных торчащих перьев. Боунс чертыхнулся.

– А что я должен думать? Мы отправили сигнал помощи, рано или поздно на него ответят. Всё.

– А дальше?

Хан взял его руку в свои, поглаживая пальцы.

– Пришлют помощь, – МакКой освободил руку, про себя проклиная крыльную боль. Игнорировать её сделалось сложнее, а никакой выпивки на мостике не было. – Сворачивай свой аэроплан, на нас весь мостик смотрит.

– Мы не договорили. – Он спокоен. – А ты не думал, что для Флота мы сейчас не прославленный экипаж прославленного корабля, а опасность? Тебе напомнить, как Флот поступает с опасностью? Например, со сверхлюдьми в состоянии кратковременного внушения?

– Иди к чёрту, – прошипел МакКой устало. Он очень хотел завернуть хотя бы одно крыло вперёд и потянуть за сустав, чтобы отвлечься от боли. Обиженность Хана на флот была объяснима, но не оправдывала его паранойю. – Флот не будет уничтожать наш экипаж после потери «Саратоги». Это бред.

– Это здравый смысл. – Хан берёт его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Он как будто слегка улыбается. – Ты такой идеалист, Леонард. Флот не любит риск. Я уверен, что даже нас они пустили на корабли, снабдив устройством нейтрализации. А теперь посмотри на ситуацию их глазами. Заражённый планетоид. Заражённая Саратога. Заражённые мы – после подъёма на борт их людей. Неважно, явились они источником заразы или нет. Важно это «после». Сам источник по-прежнему неизвестен. Нас не будут спасать. Даже до СМИ информация о нашей смерти дойдёт в максимально ретушированном виде, чтобы люди не волновались. «Заражение на борту, и капитан принимает героическое решение…»

Он с насмешливым видом втянул воздух.

– Федерация ценит свой душевный покой, – проговорил медленно.

Аврора, – промелькнуло в памяти МакКоя далёкое с лекций. Невольно он вспомнил: колония «Аврора». Три корабля, ответившие на сигнал помощи из большой земной колонии в Альфа-3, где разразилась неведомая эпидемия. Тогда поясов ещё не было в помине. Через двое суток зараза принялась косить и сердобольные экипажи, начиная, разумеется, с медиков. Когда ситуация стала критической, капитаны дружно врубили на кораблях режим самоуничтожения. Был ли это приказ флота, или они пришли к такому решению сами – история умалчивала; планету объявили вечной карантинной зоной, а произошедшее попало в учебники для кадетов под графой «этически сложные случаи». По этой и другим подобным историям даже круглый стол проводили – для старшекурсников командного отделения.

Хан смотрел на него, спокойно ожидая ответа. МакКой против воли облизнул пересохшие губы. Крылья болели, их тянуло в суставах и у оснований, вот-вот – и грянет песня боли, целая симфония. Но показывать слабость перед Ханом он больше не собирался, поэтому выпрямился и постарался, чтобы голос не хрипел.

– Устройств нейтрализации нет. Я вживил тебе нанопаралитическое устройство после того случая… когда ты начертил формулу якобы супертоплива на стене. Подумал, что ты можешь быть опасен. На Земле тебе ничего не вживляли, или же мне и моим сканерам об этом неизвестно, а я, поверь, изучил твоё тело вдоль и поперёк за первые две недели. Это раз. Два: если ты ещё раз полезешь к Споку – не важно, ты его пригласил на уединённое рандеву или он тебя – я вживлённой в тебя игрушкой воспользуюсь. Будешь лежать спокойно и мирно до самой эвакуации. И три: я тебя услышал и принял твою версию к сведению. А теперь – отпусти, будь добр. Мне надо выкинуть веник из твоих перьев.

– Так хочешь сбежать от меня? – пальцы покидают подбородок и скользят по щеке. – За что ты сердишься? Мы с коммандером не дрались, просто поговорили, даю слово. Я даже… доволен результатами.

Прикосновение отдалось странным, почти электрическим ощущением во всём теле – и тут же дало залпом боли в крыльях. Пришлось закусить губу, чтобы удержать вздох. На глаза навернулись слёзы, но вытереть их не было возможности.

– Ты манипулируешь Споком, – фраза из-за этого вышла злей и резче, – пользуясь тем, что он тебя ненавидит. И что-то мне подсказывает, что ты задумал сбежать отсюда.

МакКой поморщился, опустил голову. Машинально потёр плечо в попытке отвлечься от ломоты в крыльях.

– Знаешь… – это вышло сквозь зубы, – можешь бежать, Джон. Я не стану останавливать или докладываться Джиму. Вдруг ты прав, и жить нам осталось не так долго.

Губы Хана трогает едва заметная улыбка – прикосновение застывает на середине, и теперь он касается пальцами щеки. Просто касается.

– Ты удивительный, – Хан почти шепчет это с восхищением в голосе. – Ты прав, я собираюсь бежать. Как только пойму, что других шансов у нас не осталось. И я собираюсь взять с собой тебя и твою семью.

На миг представилось, что скажет Джим, осознавший, что надо оставить корабль. Его корабль.

МакКой медленно покачал головой. Он почти ничего не видел перед собой от боли. Собрался с силами и попытался отпихнуть от себя Хана.

– Я… не покину корабль. Они – тоже. Так что можешь об этом не беспокоиться. Уходи… один.

– Только с тобой. – Прикосновение на щеке исчезает, а Хан как будто отстраняется. Дышать точно становится легче. – У тебя болят крылья?

– Да отойди ты уже!.. – рявкнул МакКой сдавленно, успев ещё подумать: последнее, что он сделает – сползёт здесь по стенке. Ей-богу, последнее.

Становится светлее – скорей всего, Хан сложил крылья и отступил на шаг. Всё молча.

МакКой отлепляется от стены и идёт к выходу с мостика. Сейчас ему нужна вода и никаких людей вокруг. В идеале – как можно дольше.

Мир тонул в боли. В коротком коридоре, ведущим до служебных помещений – раздевалки, траспортаторной и туалета – он шёл, шатаясь и теряя зажатые перья Хана. И не сразу увидел, что там образовалась небольшая очередь перебравших кофе. А когда заметил… ему повезло: из двери как раз вышли, и он попросту распихал всех остальных со своего пути. Удивлённые, встревоженные голоса, сухой шелест шевелящихся крыльев.

Белый кафель тускло блестел в свете дневных ламп. Всё это рассыпалось на сверкающую белую пелену, застилающую глаза. Резко, почти ядовито пахло дезинфицирующими, даже сквозь силовой барьер пояса.

Он упёрся обеими ладонями в борта раковины (остатки чёрных перьев упали на пол) и невидяще уставился в зеркало. Чтобы открыть кран, надо было поменять положение, оторвать хотя бы одну руку от холодной поверхности, но на это не было сил. Боль достигала апогея, она была как застывший в раскалённой добела пустыне каменный монолит, в безветренной, пустой, безмолвной пустыне; он сам был этим монолитом, одной сплошной болью, и в её ослепительном зените знал одно: нельзя шевелиться. Иначе монолит треснет, взорвётся, разлетится нахрен, и он этого не перенесёт.

Сзади потемнела стена.

– Если тебе нужно, я достану виски, – раздался прохладный голос Хана.

– Ты же понял, почему они болят, да? – собственный голос звучал глухо и еле слышно. Но громче бы просто не вышло. – Никаких физиологических... причин... нет. Они... здоровы.

– Конечно.

– Если ты прав, и крылья – душа… – пальцы впились в ледяные края раковины, холод впивался в кожу, – боль – чувство вины, а то, что она возникает… получается… я очень… хочу избавиться от этой дряни. Хочу жить, так… – выдох, – что ли…

Тень накрыла его, а между болящих крыльев опустилась тяжёлая и горячая ладонь.