— Уже вечер? — удивилась Динь.

— Ага, — весело подтвердил Квинт, — я сам не думал, что ты такая соня, но будить тебя не решился.

— На севере ночь такая длинная… Сложно привыкнуть, — серьезно сказал Вент, — там, если ты не голоден, то все, что остается — спать.

Динь отвернулась от Квинта. Меньше всего ей хотелось, чтобы он сейчас попросил подтверждения слов Вента, пусть даже и в шутку. Однако Квинт, видимо, ответом удовлетворился, кивнул сам себе и поманил волчицу за собой.

В этот раз они бродили по лесу долго, до тех пор, пока чернеющие обгорелые деревья не стали совсем черными от вечерних сумерек. Растаявший снег, замешавшийся в вязкую кашу, противно хлюпал под лапами. Звенела капель, но в этом звуке было мало радости, да и сама она была грязная, со взвесью гари в каплях и падала на головы волкам, стекая по шерсти серыми дорожками. Особенно это было заметно на Динь, промокший белый мех которой потемнел и испачкался.

— Совсем ничего, — мрачно говорил Квинт, — давай еще здесь попробуем поискать.

Он обошел уже все свои обычные охотничьи места: поляну с белками, заячий пень, ельник, где любили отдыхать жирные глухари, но не учуял ни следа живого. Пробегая под снегом пищали мыши, пару раз Квинт неуклюже подпрыгнул, пытаясь поймать их, но те оказывались проворнее. И даже Вент ничего не видел с высоты своего полета.

— Бессмысленно, — подытожил Квинт, когда взошла немного обкусанная и неприятная своим бледным светом луна, — надо возвращаться.

Он с неприязнью покосился на луну, словно это она была виновата в его неудаче и, кивнув Динь головой, порысил к логову.

— Уходить, уходить… — бормотал он, ловко скользя между деревьев. И изредка кидал полный ненависти взгляд в сторону, где стоял человеческий дом.

Словно ответом на его взгляд раздался вой. Ликующий, пронзительный, без злости, но очень холодный.

— Уходить, — повторил Квинт, и Динь заметила, как дернулось его плечо, — может быть, и пора.

И, не сказав больше ни слова, он нырнул в логово.

Полночи они провели в поисках пищи, и волчица понимала, что к Ите сегодня прийти не сможет. Уж не потому ли она ликовала, воя? Решила, что Динь сдалась? Что ее злоба победила? Но, ведь это означало бы смерть для нее. Уж неужели Вент прав, и Ита хочет умереть?

Динь закрыла глаза. Мысли, темные и тяжелые неторопливо проплывали в голове, и она никак не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Квинт тоже дергал во сне лапами, на кого-то рычал, кому-то скулил и шептал:

— Ферт… Ферт…

Динь сделала шаг к нему. Зацепилась лапой за доспехи и те негромко звякнули. Испуганно, волчица замерла, но, как ни странно, волк не проснулся. Он лишь свернулся клубком и притих. Видимо, лязг доспехов согнал с него дурной сон, но не разбудил.

Динь немного посидела рядом, глядя на волка, готовая ткнуться в него носом, если кошмар вдруг вернется. Но, Квинт на этот раз уснул крепко, и волчица снова улеглась на своей подстилке.

— Спи, Динь, спи, — услышала она шепот Вента из его угла. Стерн полюбил спать, уцепившись лапами за шлем Туама.

— И ты спи, — пробормотала Динь, утыкая морду в лапы. Она надеялась, что чем темнее будет глазам, тем быстрее придет сон.

И он пришел.

— Узнаешь?.. — прошипел над ухом знакомый голос. Волчица подняла голову и увидела Змея. Абсолютной чернотой он возвышался посреди Северного Сияния, и ни одна искра цвета не отражалась в его чешуе.

— Ты? Опять ты! Что тебе нужно? — спросила Динь, вскакивая на лапы. Она смотрела на Змея с неприязнью, и сердце неприятно ныло от предчувствия чего-то плохого.

— А ты ужже не такая госстеприимная, как в нашшу первую всстречу, — Змей издевательски улыбнулся и опустил голову в насмешливом поклоне, — я ведь пришшел сказать тебе сспасибо…

— За что? — настороженно спросила Динь, отступая на шаг.

— Ну, как жже, — с поддельным изумлением сказал Змей, — мне было так плохо тогда, когда я увидел тебя в первый раз, а ты ссамоотверженно помогла мне. Ожживила. Восскресила, так ссказать… любезно скормив мне ссамое дорогое, что у тебя было…

Раздвоенный язык, столь же черный, как и сам Змей, на миг выскользнул из его пасти, дважды тронул воздух и скрылся вновь. Динь наблюдала за этим с омерзением.

— О чем ты говоришь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Как о чем? — Змей опустил к волчице уродливую голову, и ее ухо обожгло жаром его дыхания, — я думал, ты знала, что делаешшь, когда скармливала мне любовь Туама и ссвоей матери… Видишшь, как я оправился. А, уж когда ты отведала горечи предательства, мне сстало ссовсем хорошшо… — Змей вытянулся во весь свой огромный рост.

Перед Динь замелькали воспоминания о том страшном Испытании. Ничего она не скармливала Змею, кроме тех цветов, на которые он указывал… И ничего не ела, кроме того же цвета. И, все же, теперь до нее стало доходить истинное значение тех цветов.

— Ты… — она шарахнулась от него, — ты обманул меня!

— Не ссказал вссей правды, будет вернее… — уточнил Змей.

— Ты и сейчас обманываешь! Туам любил меня!

— Может быть… До тех пор, пока ты не ссскормила самое сссветлое из его чувссств мне. И, хоть я предпочитаю сстрахи и ненависсть, да, ту ссамую, которую ты ко мне сейчас испытываешшь, — язык снова выскользнул из пасти, — любовь тоже была ничего так…

— Ты лжешь! — рыкнула Динь.

— Знаешь, Туам умер… — Змей задумчиво подпер подбородок кончиком хвоста, — это, конечно, случайность, трагическая, нелепая, ужасная…

— Не смей трогать его смерть своей грязной пастью! — пророкотала Динь, чувствуя, что она совсем уже не боится Змея, стоило тому задеть ее воспоминания о волке, которого она любила больше жизни и больше своего Стерна, — он умер, спасая меня, потому что любил!

— Злиссь, милая, злиссь… Твоя злоссть невероятно вкуссна, хоть она немного горчит праведносстью, — Змей заглянул волчице в глаза, и как ей не хотелось отвернуться, его алые сверкающие глаза приковывали к себе, не давая шевельнуться, — но Туам умер, потому что чувствовал долг перед тобой. И, ещще, потому что исспугался того, что он больше тебя не любит, а без любви к тебе… какой кошмар… он не смог бы жить… А твоя мать предала тебя перед ссудом, потому что я сожрал ее чувства к тебе, с твоего позволения, конечно. И вернулась, потому, что чувствовала, что должна сделать это, а не из каких-то других возвышенных побуждений. Ксстати, если это ссделает тебя ссчастливой, она чувсствует себя невероятно виноватой…

Динь прерывисто вздохнула. Ей хотелось возразить ему, вцепиться в морду, но два рубина его глаз сверкали перед ее мордой, и она не могла вымолвить ни слова, вынужденная, будто окаменев, слушать его черные слова.

— Видишшь, как вссе просто… — прошипел Змей, — мне, конечно, жаль тебя огорчать, но в ссмерти Туама есть и другая твоя вина. Тебе даже извесстно о ней…

Он повел хвостом, и в хаосе цвета Динь увидела бегущего оленя.

— Каким, порой, жесстоким бывает Свет, — протянул Змей, — это так нессправедливо, когда наши добрые дела приводят к таким ужассным посследствиям. Если бы ты не сспасла ту олениху, Туам был бы жив…

— Я не знала об этом! — в отчаянии воскликнула волчица.

— А ессли бы знала? Ты позволила бы умереть оленю, чтобы сспасти Туама?

— Я… — Динь замялась, потому что ответ был страшен своей очевидностью, — я…

— Отвечай! — прошипел Змей. Его морда оказалась совсем рядом с мордой Динь. Дышать стало трудно, так раскалился воздух от его дыхания. Язык, дернувшись, едва не коснулся носа Динь и та дернулась от беспомощного омерзения.

— Ну, так… — Змей улыбнулся во всю ширину пасти, — я жжду…

— Убирайся, — услышала Динь родной холодный голос, — тебе здесь не рады.

Она все еще не могла шевелиться, но алый огонек во взгляде Змея словно бы стал не таким оцепеняющим, и она явственно разглядела досаду на его морде.

— Явилсся, — присвистнул Змей, отрывая взгляд от Динь. Лапы волчицы подогнулись, кружилась голова. Она безвольно опустила морду, уже почти ничего не слыша и не понимая.