Молча, с тлеющей в зубах сигаретой он подошел ко мне, расправил воротник моей рубашки, подтянул галстук и сказал:

— Немного грации бы тебе помешало, принцесса. Завтра после уроков будь в спортзале. И захвати нормальную обувь. — никого в этом мире не устраивали мои конверсы.

Так я попал к «Темным лошадкам» — название нашей команды, которое, по мнению Ли, было гейским и расистским.

Положив руку мне на плечо, Тренер выдернул меня из ностальгии. — Удачного учебного года, Андерсон! – проворковал он.

Учитывая то, что эту фразу я слышу уже второй раз за день, смею предположить — это будет худший чертов год в истории старшей школы.

После звонка мы все с мученическими выражениями лица разошлись по кабинетам.

У нас с Ли первым по счету был английский. Мы с ней сидели на задней парте между кулером с водой и свалкой десятилетиями разлагающейся макулатуры.

Пока миссис Доретти обходила класс, собирая с учеников сочинения, написанные за лето, я, не отрываясь, смотрел на портрет Шекспира, состояние которого было даже хуже, чем у трупа самого Шекспира.

Ли протянула учителю скрепленные степлером листы.

— Ваша работа не подписана. — заметила женщина. — Микаэлла, верно?

— Ли. — сморшилась подруга.

Свое второе имя она на дух не переваривала. Ли Микаэлла Мин Сонг.

— Извините, не заметила первое слово, — прищурилась миссис Доретти, делая пометки в своем журнале. — А где ваши работы, мистер...

— Андерсон, — ответил я со своей девственно-пустой стороны парты, начиная теребить карманы пиджака.

Работы должны быть где-то там. Когда я выгреб содержимое всего пиджака на стол — на парте громоздился мусор из ключей, телефона, визиток, порванных рекламок, списка покупок, нашлось около сотни чеков от покупки сигарет, сами сигареты, обертки от жвачки... А сочинения в итоге оказались в заднем кармане моих черных джинсов.

— Совсем забыл, что положил их туда, — усмехнулся я, протягивая работу миссис Доретти, которая уже скрежетала зубами, выходя из себя.

Лаванда Доретти — женщина лет пятидесяти с безвкусными бусами из фальшивого жемчуга, по всей видимости, была потерянной сестрой Аарона Невилла (ее огромная бородавка на переносице походила на третий глаз). Она пополнила учительский состав школы только в этом году и понятия не имела, что мистер Колтэнс — наш предыдущий учитель английского — в жизни не требовал с меня сочинений, давая разгадывать на уроках тематические кроссворды.

— И что это такое, позвольте узнать? — она в отвращении двумя пальцами подцепила сложенный лист, который я протянул. Ладно, не совсем лист, вообще-то это первый попавшийся мне утром клочок бумаги, на котором я быстро начиркал несколько предложений.

— О, это купон на пятнадцатипроцентную скидку в «Мебельном раю». — я указал на обратную сторону сочинений. — За это предусматриваются дополнительные баллы? — громким шепотом спросил я у Ли.

В классе послышались смешки и сдерживаемый хохот.

— Мистер Андерсон, объем работы предполагал не менее двух тысяч слов. Какой именно морально-нравственный вывод предполагается в предложении, — она сузила глаза, пытаясь разобрать мой почерк, — «Хрюша умер, потому что Бог запретил христианам есть свинину»?

Кто-то с очень плохим чувством юмора хохотнул на первой парте и тут же утих. Ли рядом со мной сползала вниз по стулу, прячась под парту, и натягивала козырек бейсболки до самого подбородка. Доводить новых учителей до истерики — что-то типа традиции. Преподавательница экономики, которая пришла к нам в прошлом году, целых пять месяцев думала, что я ученик по обмену из Бельгии.

— «Где мало слов, там вес они имеют», — процитировал я, встав на защиту своих сочинений. — Зачем вам портрет Шекспира на полстены, если вы не чтите его наследие?

— Мистер Андерсон! — Доретти вышла из себя. — К директору! Немедленно! И, пожалуйста, покажите ему свои «невероятные» писательские навыки, — она протянула мне смятый купон. — Может, в «Мебельном раю» ему будет необходимо купить очень крепкую веревку, чтобы вешать на ней неродивых студентов!

Первые десять минут урока закончились посещением кабинета директора — это, пожалуй, мой новый рекорд. Я почтительно откланялся и вышел из класса.

Впрочем, ничего нового cтарина Лоуренс мне не поведал. Снова повздыхал надо мной, сказал, что «вся эта подростковая дурь» мешает мне достичь по-настоящему великих высот, и отпустил. Даже не оставил на отсидку после уроков.

— Ты — полный отстой, Кайл. — Ли подпирала стенку плечом на выходе из кабинета.

Она, в отличие от учителей, никогда упускала шанса в нелестных выражениях высказать все, что обо мне думает.

— Ты такая милая, я тебе уже говорил?

— Нет, серьезно, ты — отстой. С каких пор написание глупого сочинения для тебя такое большое дело? — Ли нахмурилась, отлипая от косяка.

— Ты слышала? — нахмурился я.

— Все слышали.

Я приметил кучки студентов, ошивающихся поблизости, которые всеми силами старались делать вид, что не смотрят на меня.

— В чем твоя проблема? Ты пил свои таблетки?

— Видимо, от отстоя они меня больше не лечат. — огрызнулся я.

— Эй, — она поймала меня за руку, когда я собрался пройти мимо нее. — То, что тебя бросила подружка, не дает тебе права вести себя со мной, как дерьмо.

Прислонившись спиной к стенке рядом с ней, я устало вздохнул.

— Дерьмовый день. Извини. Просто сорвался. — сказал я. — Можешь залепить мне пощечину, если хочешь.

— Ты что-то принимал?

— Нет. Уже три месяца ничего не пью. — это прозвучало довольно жалко. — Я себя как-то странно чувствую на этих таблетках.

— Но ты стал очень много пить, Кайл.

Ли посверлила меня взглядом пару секунд, затем мы синхронно прислонились спинами к стене и скатились по ней вниз.

— Смотри. — она подняла рукава своей футболки, оголяя предплечье.

— Ничего себе! — охнул я, хватая ее за руку. — Когда успела?

На правой руке подруги виднелась татуировка:

«ДО САМОГО КОНЦА».

— Как только Пит уехал. Я надралась.

— И что значит «ДО САМОГО КОНЦА»?

— Что мне нельзя пить текилу. — она пожала плечами, усмехаясь. — Еще успею придумать смысл. Или время покажет.

Я вздохнул.