— Не знаю, как помочь тебе, Кайли. Как тебя вытащить?

— Никак. Я побарахтаюсь немного на дне, а потом выплыву сам.

— Кем выплывешь? Трупом?

— Время покажет. — улыбнулся я.

Подруга толкнула меня в плечо.

— Хорошо, что у тебя нет месячных. Думаю, твоя тонкая натура под гормонами давно вскрыла бы себе вены.

Уроки закончились, и я поспешил выбраться из душного класса на свежий воздух. Меня переполняли эти шепотки, косые взгляды и учительские нотации, к которым я все еще не приноровился за одиннадцать лет учебы.

— Хэй, Блонди, — мне на плечи неожиданно легли сильные руки.

Обернувшись, я увидел улыбающегося мне Молли Сиклера. Несмотря на самое безобидное имя на свете, больше подходящее шестилетнему парню в цветных колготках, Молли был крупным, пугающим парнем. Мы были хорошими приятелями уже почти два года с той ночи, когда неким образом, после чьей-то шумной вечеринки оказались идущими в обнимку, бухие, распевающие во все горло песни Бейонсе. Но вы знаете, все-таки ничто не сближает людей так сильно, как совместное блевание в ухоженный сад миссис Далтон после диких танцев на светофоре.

— Молли, душа моя, как жизнь? — я улыбнулся приятелю и обменялся рукопожатиями с парой ребят, шедших рядом.

— Твоя физиономия, как всегда, дарит мне надежду на будущее. Прямо вот не знаю, что буду делать без тебя после выпуска, — он тяжко вздохнул.

— Могу поделиться парочкой своих провокационных фотографий. Я, конечно, приберег их для миссис Робертсон, чтобы бедняжка пережила недавний развод, но тебе они явно нужнее.

Молли, смеясь, толкнул меня в плечо. Да так, что я чуть не упал на землю. Брутальность наших с ним разговоров всегда варьировалась между отношениями двух озабоченных геев и зеков, мотавших второе пожизненное в колонии строгого режима.

— Тебе не обломится, — Молли рассмеялся. — Как у вас с Тесс, кстати? Идешь на вечеринку?

Улыбки у нас обоих мгновенно потухли.

— Я не знаю, Молли. Все это так странно. Я узнал про Линду только сегодня утром. Почему она не сказала мне? — с Молли говорить о Терезе было проще, он был ее лучшим другом и одним из тех нескольких человек, которые знали ее настоящую.

— Потому что она боялась. Она хотела, я знаю, и она скучала по тебе. Но это ваше расставание...

— Я бы сразу приехал, ты же знаешь.

— Я знаю, и она знала, но когда я собирался набрать твой номер, она чуть не спалила трубку у меня в руке своим испепеляющим взглядом — ты знаешь, она это умеет. Но ей было так хреново, чувак, даже не знаю, как это описать, я и сам на стенку лез.

Я молчал, считая при себя количество ступеней на крыльце школы. Подсчитывал их снова и снова. Один, два, три, четыре, пять, шесть. И опять. Один, два, три, четыре, пять, шесть. Когда лестница уже начала плавиться под моим взглядом, я отвел глаза.

— Ты ей сейчас реально нужен, Кайл. Больше, чем кто-либо. — он вздохнул. — Больше, чем я.

На Молли было больно смотреть. Мне кажется, он был влюблен в Терезу по уши. Но счастье Терезы значило для него больше, чем его собственное.

— Приходи сегодня к ней в восемь, окей?

— Я постараюсь.

Мы слабо улыбнулись друг другу и дошли до машины, в которой его уже поджидали друзья.

— Где твоя тачка? — спросил Молли.

— Я сегодня налегке, — я указал на скейт.

— Тебя подбросить? Мы со школьного двора слышали, как Тренер отзывался о твоей доске. С Сатаной лучше не шутить, сам знаешь.

— Мне еще нужно заскочить в библиотеку, кроме того, Молли, мой дорогой, я взрослый мальчик, я справлюсь.

— В прошлом году ты также говорил, а потом мы продули «Псам» восемнадцать очков из-за твоего перелома, — он назидательно поднял правую бровь.

— О нет, — я ужаснулся. — Совсем забыл, что ты теперь капитан. Вспомни, что было со стариной Лейкером, ты превратишься в такого зануду.

Молли рассмеялся.

— Будь осторожен, серьезно. И не опаздывай на тренировку завтра.

Он завел мотор своего форда и, пожелав удачи, уехал со школьной парковки.

Сэинт-Палмерское солнце ярко освещало территорию школы и растущие в округе деревья. Лучи солнца рассекали дорогу, полную уезжающих машин, словно капли раскаленной лавы. У меня было ощущение, что кто-то чересчур сильно стискивает меня в объятиях и давит на грудную клетку, отчего дышать было почти невозможно.

Я думал о Терезе, о том, как мне ее жаль, и о том, как я ненавижу себя за то, что мне ее жаль. Она осталась в прошлом. Прошлом, которое захватывает своими клешнями мое настоящее.

. . .

Это произошло примерно год назад, на дворе стоял пасмурный октябрь и терзал своими проливными дождями асфальт, испещренный темными трещинами и впадинами. Кайл, накануне допоздна читавший «Анну Каренину», сильно вцепился пальцами в волосы, грозясь с корнями вырвать их из головы. Но не заунывный голос миссис Дьюкман, повествующий о модификационной изменчивости, заставлял его понять желание Анны сброситься под рельсы поезда. Похмелье, которое он переживал, было самым болезненным за всю его жизнь.

Это был Ад, который разыгрывало его собственное подсознание, с каждой секундой все громче кричащее на него. В тот момент он перебрал все знакомые ему заболевания, и уже начал думать, что в мозгу у него растет громадная злокачественная опухоль.

Назойливые пульсирующие толчки теребили его черепушку, разрывая ее на части. Кайл морщился от боли, пытаясь не закричать, сжимал кулаки по побеления костяшек.

Не выдержав, он вскочил на ноги, сам не понимая, что творит. На него уставились десятки пар глаз.

— Я в курсе, что ты знаешь ответ, Андерсон, но дай попытать счастья кому-то другому, — отозвалась миссис Дьюкман с выступа в начале класса.

— Мне нужно выйти, — невнятно пробормотал он, едва стоя на ногах.

— Ты же знаешь, что это запрещено.

Голова начала пульсировать, словно пыталась отделиться от тела. Носом у парня хлынула кровь. На что учительница сразу же сморщилась и выставила его из класса, будто тот был заражен чумой.

Кайл почти выбежал в коридор под удивленные взгляды студентов. Салфеток под рукой не было, поэтому пришлось останавливать кровь манжетами рубашки. Красные брызги затопили рукава и воротник, пока он спускался по лестнице.

Он прислонился к стене в коридоре, по лицу градом лил холодный пот. Мир трясся, кружился по часовой стрелке и сходил с ума.

От страха, злости и нервов курить ему захотелось прямо до зуда в горле. В обычных туалетах здесь не покуришь. На самом деле, в них даже по нужде сходить проблематично — щеколды на всех замках давно заржавели и отвалились, а к кабинкам, из-за приклеенных на них жвачек и еще черт знает чего, страшно было прикасаться. Поэтому курить все ходили строго на четвертый этаж в учительский туалет — отремонтированный, с новой плиткой, работающими замками и не пробитыми окнами.