— Воронина! Вот ты где, я тебя по всей школе ищу, — громко возвестил Петр Петрович. На Глеба рядом он не обратил никакого внимания.

— Вы же сказали идти в медпункт, — пожала плечами Варя, стараясь подавить желание отскочить от Глеба как можно дальше. — Вот я и жду вас тут.

— Это ты правильно, — согласился физрук. — Рука нормально?

— Нормально, — Варя-таки высвободила руку от Астахова и вытянула ее вверх, чтобы физрук мог собственнолично убедиться в ее целости и относительной сохранности.

— Иммануил Вассерманович велел отпустить тебя домой, — сказал Петр Петрович. — А я тебе торжественно дарую освобождение до конца года. А то вечно с тобой что-то случается. Лучше пусть это случится не у меня на уроке.

Варя искренне просияла, да так радостно, что физрук даже нахмурился и попятился. Глеб подавился смехом.

— А что с Викой? — спросил он.

Тут Петр Петрович его заметил, нахмурился еще пуще, будто припоминая, был ли он на уроке и вообще, кто это. На новых учеников у него память была еще хуже, чем у Вари на формулы в алгебре.

— Она свое получит, можете не сомневаться. Но ты тоже хороша, — фыркнул физрук, упирая руки в боки. — Устроили кошачьи драки. Было бы из-за чего… — Глеб снова подавился, и Варя похлопала его здоровой рукой по плечу. И правда, было бы из-за чего. — Родителям-то позвонила? А то будешь еще в метро толкаться…

— Я ее отвезу, не волнуйтесь, — сквозь кашель ответил Глеб.

— Ну и замечательно, — буркнул физрук, уже ушедший в свои серьезные взрослые мысли. Кивнув, он развернулся и зашагал прочь.

Варя проводила его взглядом до поворота и неожиданно для себя обнаружила, что улыбается до ушей, что с ней случалось крайне редко.

Кто бы мог подумать, что такой ужасный день окажется настолько… Настолько?

========== Часть двадцатая, романтичная ==========

Февраль окончательно вступил в свои владения четырнадцатого числа. До этого переломного момента он очаровательно кокетничал, то набирая, то снова теряя морозный градус, но утром четырнадцатого он понял, что пора переходить в активное наступление, и зарядил такой сильной метелью, что в городе был объявлен оранжевый уровень опасности.

Москва к такому внезапному нападению оказалась как обычно не готова. Парадокс: все знают, что зима приходит каждый год, и каждый год все этому очень сильно удивляются, будто думают, что в этот раз пронесет. Снегоуборочная техника была в срочном порядке выгнана на широкие проспекты и узкие улочки, скорее мешая справляться со снежным нашествием, чем помогая. Машины стояли в бесконечных пробках, а люди толпились в метро, будто рассчитывая, что оно внезапно обретет пятое измерение и вместит всех желающих.

Стоит ли говорить, как все это всеобщее легкое сумасшествие повлияло на Варю?

Она никогда не была большой фанаткой незнакомых людей в любых их проявлениях. И даже то, что толпиться в вагоне будто бы поезд был филиалом Ходынского поля, людей вынуждала необходимость, а не искренне желание досадить ей, Варе, температуру любви не повышало. К тому же если в метро было удушающе жарко, то на улице стоял устойчивый мороз, кусающий за щеки и заботливо поджидающий на выходе из помещений в паре с воспалением легких.

По улице можно было передвигаться только в стиле спринта с низко пригнутой головой, чтобы не снесло капюшон с натянутой чуть ли не на нос шапки. Варя представляла собой типичный образец закутанного в несколько слоев человека, который искренне не ждал резко ударивших морозов. Возможно температура была и не настолько низкой, чтобы бить тревогу, но обжигающий ветер создавал чувство пребывания где-нибудь в центре Северного полюса.

Зато температура была достаточной, чтобы родительский совет школы объявил внеплановые каникулы младшим классам. В школе воцарилась долгожданная тишина, щедро приправленная благородным негодованием классов с девятого по одиннадцатый. В негодовании их поддерживали те учителя, которым не повезло вести у них уроки. Им тоже приходилось продираться сквозь метель и холод вместо того, чтобы нежиться в теплой постели.

Снег валил с неба постоянно и беспощадно, не оставляя без своего мокрого внимания никого. Была бы температура чуть ниже, он бы липнул к шубам и шапкам, и люди бы походили на снеговиков. А так он только замирал на несколько мгновений и осыпался, отчего прохожие походили на пушистых барабашек, замученных перхотью.

В это знаменательное утро, когда февраль внезапно решил играть по-крупному и ударить по жизнелюбию москвичей, Варя неслась в школу как угорелая, пряча заледеневшие руки в рукавах шубы. Она забыла перчатки дома, так как стремилась как можно быстрее покинуть пределы родной обители: мама с утра была в особенно зверском настроении и была готова порвать любого как тузик прибор отопительной надобности. Что-то не заладилось с проектом, над которым она работала уже несколько недель. Поэтому, отряхнув Барни от снега и поменяв воду в его поилке, Варя реактивно собралась в школу и на всех парах рванула к метро.

В школе царило непривычное спокойствие, будто бы какая-то слишком хитрая фея навела на коридоры сонные чары. Охранник на входе печально дремал и мигал синим носом, а учителя, встретившиеся Варе у раздевалки, вяло переговаривались о чем-то абстрактном. Те немногие, кто не заболел и кому не была дана вольная на время метели и холодов, сиротливо жались к батареям и обвязывались шарфами. Школа даже в такое тяжелое время не могла позволить своим ученикам ходить расхристанными, поэтому вся дополнительная амуниция должна была быть выдержана в традиционных цветах. Поэтому Варины товарищи по несчастью походили на самое несчастное сборище готов.

Удивительно, но возле их классной комнаты не было практически никого. Это могло значить две вещи: либо никто еще не пришел, либо в кабинете наконец-то поставили обогреватель. Второе было маловероятно, поэтому Варя, толкая дверь в кабинет, была права в своих ожиданиях не увидеть практически никого. Так и случилось. Внутри едва ли насчитывалось шесть человек, и Варя бы обязательно обратила на них внимание, если бы не…

Розы.

Варя смотрела на розы, розы смотрели на нее. Розы были повсюду: на парте, на полу, даже в воздухе витал этот удушающий запах роз. Казалось, будто он проникает в легкие и заполняет их вместо кислорода. На мгновение Варя подумала, что утонет в этом розовом море, но мгновение прошло, и несчастного случая не случилось. А жаль, ведь теперь ей надо было разбираться с этим гигантским букетом дурацких роз и не менее дурацкой довольной ухмылкой на лице Глеба, появившейся, как только он увидел ее реакцию.

Конечно, со стороны было похоже, будто Варя потеряла дар речи при виде букета. Как только она подошла к парте и увидела этот источник сладкого цветочного зловония в полный рост, сразу же застыла столбом, приоткрыв рот. Внимательный человек, присмотревшись к ее искривившемуся лицу, к ее сдвинутым бровям и сжатым ноздрям, сразу бы понял, что что-то не так. Но Глеб этого не заметил. Он был слишком доволен собой, чтобы позволить себе думать, что цветы Варе не понравились.

А ведь они действительно ей не понравились. Настолько, что она была готова выпрыгнуть в окно, желательно с летальным исходом.

Варя выдохнула, стараясь не обращать внимания на запах, которым пропиталось, кажется, все в кабинете, и подняла глаза на Глеба, который стоял рядом, сияя практически наэлектризованной улыбкой. Как всегда лохматый и небрежный, он слегка облокачивался спиной на шкаф возле парты, скрестив руки на груди, и глядел на Варю. Единственным, что выбивалось из привычного образа, был темно-зеленый свитер, надетый поверх рубашки, и черный шарф, брошенный на парте рядом.

— Нравится? — спросил он настолько довольным голосом, что иной ответ кроме однозначного «да» дать было никак нельзя. Но Варя не была бы Варей, если бы шла по проторенной дорожке.

— Ну… — протянула она, косясь на букет. Если отстраниться от ее личной неприязни и взглянуть на букет объективно, то цветы были очень даже красивыми. Роз было очень много, и каждая была того глубокого красного цвета, что постоянно показывают во всяких рекламах и фильмах с хорошим концом. Розы были на длинной ножке, поэтому букет был почти с нее, с Варю, длинной. Ну, почти. Вместо приевшейся прозрачной или цветной пленки, цветы были завернуты в бежевую плотную бумагу, по которой вился аккуратный узор. Объективно, букет был действительно очень красивый. Объективно. Но когда Варя была объективной?