Исследователи отечественной журналистики отмечают, что единственной полноценной доктриной «белой» пропаганды был антибольшевизм: «Поэтому-то в их изданиях такое место отводилось самым устрашающим характеристикам большевиков и их лидеров, трудностям, которые сложились в стране в результате многих причин — войн, революций и пр., — и которые теперь полностью перекладывались на большевиков»175. Одной из несущих конструкций «белой» антибольшевистской пропаганды был антисемитизм, что могло находить отклик в деревенской среде. Историк М. В. Брянцев, изучая антисемитские настроения среди крестьян, приводит следующий случай, возможно, типичный: «...В обывательской среде часто обсуждали семитское происхождение большевистского руководства. В суждениях крестьян евреями у власти были не только Троцкий и Свердлов, но и Ленин. Достоверность еврейского происхождения последнего среди народа подтверждалась ссылкой на знания, почерпнутые из периодической печати... Так, в сентябре 1918 г. крестьян села Снопоть Брянского уезда Г. Терехов сообщил своим односельчанам, что „Ленин происходит из евреев“, о чём он узнал из газеты „Русское слово“. Уже одно это, в глазах Терехова и ему подобных, делало власть <...> не заслуживающей доверия»176. В «белой» графике антисемитского толка крестьяне являются фигурами умолчания. Если тексты, обличающие большевизм, используют тему антисемитизма (например, плакат В. Н. Масютина (?) «Через кровь и через трупов груды, / Лобызая в бледные уста, / Посылает снова внук Иуды / На Голгофу распинать Христа...». 1918–1919?), то в окружении «неправедной власти» идут городские социальные типажи. Крестьяне остаются за пределами таких изображений в силу того, что деревня для идеологов Белого движения олицетворяла «русскость», и её представители не могли быть включены в ряд антигероев, предающих «корни» и веру.
175 Бережной А. Ф. Белое движение и его печать на территории России в годы Гражданской войны (1918–1919) // Углубляясь в историю печати: статьи. СПб.: Типлаборатория факультета журналистики СПбГУ, 1996. С. 93.
176 Брянцев М. В. Образ вождей революции в представлениях населения в годы Гражданской войны в России (1918–1920) // Научные ведомости Белгородского госуниверситета. Серия: История. Политология. 2011. № 19 (114). С. 192.
Ориентация на «втягивающую» функцию политического искусства как стремление дать возможность разным социальным силам увидеть себя в качестве положительных героев подталкивала идеологов и художников к воспроизведению образов не только русских крестьян, но и крестьян — представителей различных национально-этнических общностей. У «красных» такая галерея богаче в силу интернациональной ориентации их государственного строительства. Изображения «красных», включающие крестьян в национальной одежде, апеллируют к украинцам, грузинам, молдаванам, сибирским народностям и др. При обращении к крестьянам этнических групп «красная» пропаганда часто использовала их родной язык. Украинские крестьяне в войлочных шляпах, вышиванках, шароварах формировали лагерь «своих» («Юные пролетарии села и города[,] соединяйтесь!» (Одесса, 1920); «Як з хлiбу зробити ситець?» (Одесса, 1920); Н. М. Кочергин «Украинские мытарства» (М., 1919); А. Осипенко «Послание крестьянину Украины» (М., 1919); «Геть руiну, хай живе праця!» (Киев, 1920)). Были особенности в иконографии: украинский крестьянин изображался без бороды, но с усами и чубом. Кроме того, он мог изображаться с трубкой, как, например, на плакате «Всё к одному» (Одесса, 1920). Украинские крестьяне часто воспроизводились как противники злободневного антигероя Советской Республики — польского пана («Не хочешь панской плети — иди в Красную армию!». Одесса, 1920; «„Кепсько, кепсько у панiв“, так роздумуе Петлюра, „Видно бути без штанiв, уцiлiла б тiльки шкура“». Одесса, 1920; «Геть Пана з Украiни!». А. В. Хвостенко-Хвостов. Харьков, 1920; «Честно выполнив развёрстку, /осчастливил свою долю...». Одесса, 1920).
Грузинские крестьянин и рабочий изображены на плакате Н. М. Кочергина «Советская власть [—] залог нерушимого союза крестьян и рабочих!» (Тбилиси, 1921). Молдавские крестьяне представлены на плакате «Аша се фак алежиреле...» (Кишинёв, 1920). Черты образа схожи с украинским крестьянином: широкополые плетёные шляпы или высокие войлочные шапки, белые рубахи, синие шаровары. Агитация и пропаганда работала и с этносами Сибири, например, с крестьянами-бурятами («Прочь от злодеев! Идите с нами!». М., 1921).
Политическое искусство периода Гражданской войны, создаваемое и «белыми» и «красными», в большинстве своём конструировало такие черты крестьянина, как «традиционность» (костюм, борода), слабость и уязвимость (страдания от разных врагов). Однако в художественной традиции России первой трети XX в. была и авангардистская поэтика крестьянства, не воспринятая идеологическим искусством. Супрематические крестьянские образы К. Малевича первого (1911–1913) и второго (1928–1932) крестьянского циклов героизируют мир деревни. Не городская, но крестьянская утопия есть в мироощущении К. Малевича, написавшего: «Вся жизнь крестьян меня увлекала сильно... Я думал, что крестьяне живут хорошо, всё имеют, что им не нужно никаких заводов и никакой грамоты. Они всё для себя делают сами, вплоть до красок»177. Цветные крестьяне К. Малевича шли вразрез с советской индустриальной моделью и её художественными проектами, так же как осталась непонятой страна победы крестьянского труда, созданная в утопической прозе А. В. Чаянова178. Деревенским героем будущего, героем советской индустриальной модернизации как в сложных процессах коллективизации, так и в её визуальном отражении стал колхозник, образ которого создавался по другим шаблонам по сравнению с крестьянином периода Гражданской войны.
177 Малевич К. С. Главы из автобиографии художника. Электронный ресурс. URL: http://bogdan-malevich.narod.ru/malevich12.html (дата обращения: 22.08.2018).
178 Чаянов А. В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. М.: Госиздат, 1920.
О. В. Сергеева
КУЛАК
В период гражданского противостояния 1917–1922 гг. одним из основных принципов демаркации «своих» и «чужих» выступало разделение по социальной принадлежности. Согласно этой идее достаточно было быть «из низов», чтобы стать для советской власти «своим». Тем не менее, иногда использовались дополнительные критерии разграничения, если социальная группа «своих» была достаточно масштабна и внутренне неоднородна. Данный факт обусловил и простимулировал активную эксплуатацию идеи о классовых врагах, в том числе и в общинном мире деревни, где главным недоброжелателем был объявлен «кулак».
В современной историографии принято считать, что к этой социальной подгруппе причисляли богатых крестьян-собственников, настроенных против советской власти179. Некоторые источники также свидетельствуют о том, что в 1920-х гг. различение зажиточных крестьян от кулаков осуществлялось по роду приписываемых им занятий. Так, к основным видам деятельности последних относили организацию фермерского хозяйства с систематическим использованием наёмного труда180, ростовщические сделки181 и хлебные спекуляции, содержание сельских заведений (кабаков)182, сдачу в аренду участков земли и сельскохозяйственного инвентаря183. Иными словами, бытовало представление о том, что деятельность кулаков была направлена исключительно на собственное обогащение184.
179 Бурик Н. М. «Свои» и «Чужие»: советская пресса 1920-х гг. о сибирском крестьянстве // Известия Алтайского госуниверситета. 2013. № 4 (80). С. 22–25; Доброноженко Г. Ф. «Кулак» в российском обществознании: социально-экономическая группа или результат властной номинации? // Рубеж (альманах социальных исследований). 2003. № 18. С. 127–144.
180 Будко А. А., Левакин А. С. О некоторых особенностях кулачества в досоветской деревне // Альманах современной науки и образования. Тамбов: Грамота, 2015. № 1. С. 19–21.
181 Чемоданов И. В. Социальная ситуация в вятской деревне в 1920-е гг. // Современные проблемы науки и образования. Электронный научный журнал. 2013. № 1. URL: https://www.science-education.ru/ru/article/view?id=7578 (дата обращения 01.11.2018).
