165 Жигулева В. М. Русская традиционная культура конца XIX — начала XX в. (по материалам крестьянской одежды Пензенской и Тамбовской губерний): автореф. ... канд. ист. наук. Саранск, 2005. С. 15.
166 Вишленкова Е. А. Тело... С. 71.
167 Лебедева Л. В. Модернизация крестьянского костюма в 1920-е годы // XXI век: итоги прошлого и проблемы настоящего плюс. 2013. Т. 1. № 11 (15). С. 50.
Ещё один символ деревенского образа, без которого был не возможен визуализировавшийся как «красными», так и «белыми» крестьянин, это борода (илл. 40). Ассоциация русского крестьянина и бороды закреплялась религиозными нормами («бритьё бороды вслед за Византией стало квалифицироваться как „латинская ересь“, а общество московской Руси приняло антилатинские и антимусульманские тезисы, осуждающие среди прочего бритье как нарушение нормы»168) и петровскими модернизационными указами, запрещавшими бороды всем, кроме крестьян, представителей старообрядчества и духовенства. В годы, когда шла Гражданская война, распространены были разные формы бороды, например борода «клинышком» создавала отнюдь не крестьянский облик, а, скорее, интеллигентский. Борода, свойственная крестьянину, — большая, окладистая, а волосы на голове — длинные, стриженные в кружок169. Фокусирование внимания на обязательности репрезентации бороды у крестьян помогает понять, как с помощью художественных приёмов идеологи «красных» и «белых» оставляли крестьянину нишу «русского традиционного человека». Одни это делали потому, что марксизм полагал главной силой прогресса индустриальных рабочих, другие — потому что боролись за реставрацию имперской социальной модели, в основании которой православный, не испорченный городом (бородатый) деревенский пахарь (илл. 47).
168 Урушев Д., Муравьев А. Прение о бороде: мужественная норма и гигиеническая мода // Отечественные записки. 2014. № 2 (59). С. 208.
169 Фирсов Б. М., Киселева И. Г. Структуры повседневной жизни русских крестьян конца XIX века (опыт этносоциологического изучения) // Социологические исследования. 1992. № 4. С. 6.
Визуальный дискурс Гражданской войны хорошо отражает модерный поворот к пониманию крестьянина как «иного». Можно сказать, что в советских текстах это лежит «на поверхности», поскольку даже в сочетании «рабоче-крестьянский» или «рабочий и крестьянин» прослеживается иерархия с первенством рабочего (илл. 51). Есть целый корпус плакатов, визуализирующих союз двух сил — индустриальной и сельской (работа А. П. Апсита «Год пролетарской диктатуры. Октябрь 1917 — октябрь 1918». М., 1918; плакат неизв. худ. «Только тесный неразрывный союз рабочих и крестьян спасет Россию от разрухи и голода». М., 1920; плакат Ю. М. Бонди «Верю, сотую встретим годовщину». Кострома, 1920), что создаёт у зрителя привычку видеть крестьянина в обязательной связи с рабочим. В. Боннелл констатирует: «Их [крестьян] положение в большевистской иерархии героев определялось взаимодействием с другими, их визуальным ассоциированием. Так, крестьяне часто появлялись с рабочими (илл. 2) или крестьянками; крестьяне и крестьянки изображались вместе или рядом с рабочими (илл. 9). Образ рабочего, напротив, не определялся взаимодействием с другими. Присутствие рабочего наделяло героическим статусом фигуры, находящиеся поблизости. Сам рабочий, однако, не нуждался в другой фигуре для укрепления своей позиции в героической иерархии»170. Советский героический пантеон в ранней его версии представлен на плакате Д. С. Моора «Рождество» (М., 1921; илл. 56), где фигуры крестьян (правда, обутых в сапоги), следуя идеологическому канону, стоят за спинами рабочих.
170 Боннелл В. Иконография рабочего в советском политическом искусстве // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме / под ред. Е. Ярской-Смирновой и П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 191.
Архаизированный образ крестьянина в раннесоветском плакате отмечается В. Михайлиным и Г. Беляевой: бородатый и в лаптях, этот персонаж одной ногой стоял в тёмном прошлом, как и бородатый священник171. Видение в крестьянине «иного» блокировало визуализацию активных и героических жестов, но акцентировало подчинённое положение и разнообразные слабости, просчёты и беды (яркий пример ведомого крестьянина — плакат «Раньше здесь обучались сынки буржуазии — теперь идите вы[,] рабочие и крестьяне[,] на командные курсы» (Киев, 1919)); пример слабого крестьянина — работа А. А. Радакова «Неграмотный [—] тот же слепой[,] всюду его ждут неудачи и несчастья»» (Пг., 1920)). Один из самых вспоминающихся и цитируемых в дальнейшем крестьянских образов — крестьянин с плаката Д. С. Моора «Помоги» (1921). По мнению отмеченных выше авторов, «советская символическая традиция очень быстро доведёт процесс эффеминизации образа крестьянина до логической точки — с превращением мужской косы в женский серп и, соответственно, с трансформацией крестьянина в колхозницу»172.
171 Михайлин В., Беляева Г. От когнитивной прагматики к декоративности: эволюция устойчивых конвенций в позднесоветском плакате // Конвенциональное и неконвенциональное. Интерпретация культурных кодов: 2013. Саратов; СПб.: ЛИСКА, 2013. С. 47.
172 Там же. С. 48.
Однако в потоке типичных изображений крестьян, ассоциированных с рабочими, были и нарушающие тенденцию образы лидирования, например: «Всеобщее военное обучение — залог свободы. Я, пахарь, на страже с винтовкой стою / храню я свободу и землю свою!» (М., 1919); «Крестьянин! Пока ты держишь в руках красную винтовку, никто не посмеет дерзнуть на твою свободу» (Барнаул, 1920; илл. 21). Оба эти плаката интересны жестами и проксемикой нарисованных крестьянских фигур: расположенные фронтально, седовласые крестьянские герои стоят в брутальных позах. Словесная часть плаката звучит в настоящем времени, что создаёт эффект убеждения. Но всё-таки наряду с иногда появляющимися образами крестьян, самостоятельных героев (илл. 6), происходила маргинализация энергичных и боевых крестьянских репрезентаций. Это было следствием идеологического конструирования новой политической стратификации, в системе которой крестьянин был несамостоятельным элементом, нуждающимся, как тогда говорили, в «смычке» с передовыми социальными группами. Пониманию концепции крестьянского образа в «красной» пропаганде помогают работы В. И. Ленина, посвящённые крестьянскому вопросу173. Согласно В. И. Ленину и программе пролетарской революции, социализм не возможен с крестьянином — собственником земли. По пути с большевиками — только деревенскому пролетариату, свободному от тяги к «своей земле». Поэтому для большевиков важно «раскачать», «расшевелить» деревню, изменить систему коннотаций: позитивный смысл сильного крестьянина-собственника сменялся негативным клеймением всего «кулацкого», а негативный смысл бедного крестьянского двора обретал значение передового. Сегодня мы можем видеть, как дискурсивно формировался такой социальный актор, как «деревенский пролетариат»: он унижен, гоним (илл. 48), но он встаёт в строй вместе с рабочим.
173 Ленин В. И. Рабочая партия и крестьянство // Полное собрание сочинений в 55 т. Изд. 5. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1967. Т. 4. С. 429–437; Ленин В. И. Социализм и крестьянство // Полное собрание сочинений в 55 т. Изд. 5. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1967. Т. 11. С. 282–291.
В сегодняшних исследованиях обнародуются разнообразные факты участия крестьян в революции и Гражданской войне — от поддержки до сопротивления, что отменяет устоявшиеся стереотипы о крестьянах как инертной массе. Идеологический уклон не позволял показать, что крестьянство было активным участником исторических событий русской революции, а вовсе не «социально покорным субъектом», каким его часто изображали174.
174 Осипова Т. Российское крестьянство в революции и Гражданской войне. М.: Стрелец, 2001.
«Белой» пропаганде также присуща стигматизация крестьянина как «традиционного типа». Но если советская власть провозглашала борьбу с традиционностью деревни, то для элиты Белого движения традиционное мировоззрение — это благо, а крестьянин воплощал в себе русский народ, страдающий за свою преданность прошлому. Миссия Белого движения, воспроизводившаяся дискурсивно, состояла в том, чтобы вернуть пошатнувшийся порядок. Например, на плакате «Завязал большевик народу глаза красной тряпкой и повёл его к гибели...» (1918) в роли народа выступает крестьянин — с бородой, в длинной рубахе и штанах из домотканой полосатой ткани. На первой части плаката его глаза завязаны и в руках красный флаг. На второй части плаката представитель Добровольческой армии снял с него красную повязку и указывает на разорённую деревню и кладбище. Метафора слепоты закрепляла образ ведомого лица, нуждающегося — вполне по модели «красных» — в сильной руке. «Крестьянин страдающий» был в политическом искусстве «белых» олицетворением бедствий всего народа. Если художник рисовал ужасы войны, то его рука воспроизводила расстрелы и разорение именно крестьянских хозяйств. Примеры мы видим на плакатах «Так большевистские карательные отряды из латышей и китайцев насильственно отбирают хлеб, разоряют деревни, расстреливают крестьян» (Харьков (?), 1919); «Что несёт народу большевизм» (А. Н. Кучерова. Новочеркасск, 1919); «Так хозяйничают большевики в казачьих станицах» (1918; илл. 14); «Зловредный паук или Рай коммунистов» (Новочеркасск, 1918–1919?).
