…Я замолчал и притих.

Сырой бетон под щекой

Не даст мне забыть

Про вечность холодов

И бесполезность снов

В которых я летал.

Крик перелетных птиц

По нервам сотней спиц

Напомнит что я знал.

Сколько было уже боли.

Сколько. Горько.

Каждый день так странно горько,

Но только роли не изменишь, и только.

Сколько будет еще боли?

Сколько?

«Сколько?», гр. Lumen

Его разум и тело вместе представляли настоящий справочник боли.

Стивен Кинг «Сияние»

Больно, Господи, как же больно! Болело всё, что только могло болеть, начиная от кожи на голове и заканчивая кончиками пальцев рук. Но сильнее всего болела спина: раскаленные прутья раз за разом вонзались в нее, ломая, обжигая, пронзая насквозь. В голове беспрестанно раздавался гул, похожий на пароходный гудок, – я уже почти оглох, звуки доносились до меня словно через толщу воды. Эта же самая вода давила сверху пятитонным грузом. Глаза ломило даже от приглушенного света реанимации. К горлу то и дело подступала горячая волна тошноты.

Но в этих страданиях прослеживался и один положительный момент: я всё ещё был здесь, я всё ещё был жив.

- Потерпи, Эдвард, сейчас станет легче, - голос доктора Мейсона разорвал порочный круг багрового тумана полузабытья и боли.

Я открыл глаза и попытался сфокусировать на нём взгляд – не сразу, но мне это удалось. Через катетер, воткнутый мне в руку, доктор ввёл очередную дозу обезболивающих.

Мейсон сел рядом со мной и взял меня за руку. Не знаю, сколько времени он так просидел, но, когда я стал постепенно проваливаться в спокойный и здоровый сон, тот всё ещё оставался со мной.

Следующий раз я увидел доктора Мейсона только через два дня, уже находясь в обычной палате. Он улыбался, излучая волны уверенности и спокойствия.

- Как ты себя чувствуешь?

- Не знаю, трудно сказать, - мне совсем не хотелось портить его хорошее настроение своими жалобами.

- Выглядишь гораздо лучше, чем два дня назад.

- Так странно вдруг перестать чувствовать свои ноги, - всё-таки не смог сдержаться я. – Но вместе с тем они ведь есть: я их вижу, могу дотронуться до них. Это не укладывается в голове, как какой-то сюрреалистичный кошмар! – я честно старался, чтобы мой голос оставался ровным, но в нём всё равно проскальзывали истеричные нотки отчаяния.

- Прошло слишком мало времени, потом станет легче. В конечном итоге, человек привыкает ко всему, - совершенно убежденно проговорил доктор, как обычно, опускаясь на стул возле моей кровати. – Многое зависит от того, как к этому относиться. Если молодой человек оказывается в инвалидном кресле после несчастного случая – это его трагедия, с какой стороны ни посмотри. Для тебя же инвалидная коляска – это первый шаг к победе. Главное, продолжай и дальше идти в этом направлении, как бы ни было трудно. А двигаться по жизни вперед можно, и сидя в инвалидном кресле, уж поверь мне, сынок! – Мейсон ненадолго замолчал, а потом широко улыбнулся и даже подмигнул мне. – Но ведь мы сделали это! А? Мы молодцы! Мы выиграли этот бой с минимальными потерями. Если тебе кажется, что сейчас я весь сияю от гордости, то тебе это не кажется: так оно и есть! Все нейрохирурги грешат этим… Но какая это была гонка! Видел бы ты лицо старшего ординатора, когда из поврежденной артерии во все стороны брызнул фонтан крови! Несколько страшных минут даже я был уверен, что это конец… Прости, если пугаю тебя, обычно я никогда не рассказываю пациентам такие подробности. Но тебе говорю всё это не просто так. Я хочу, чтобы ты встряхнулся и наконец осознал самое важное: даже потеряв в три раза больше крови, чем циркулировало в твоём организме, ты выжил! Ты смог, а значит, и с остальным справишься! Ну же, улыбнись! Хотя бы этой своей вымученной улыбочкой.

Я без труда выполнил приказ доктора, ведь, глядя на него, бурлящего энергией, не улыбаться было невозможно. Как невозможно было не чувствовать острого желания жить - жить хотя как-нибудь, хоть сколько-нибудь!

- Вот так-то лучше! – одобрительно закивал он. – Я хочу видеть твой боевой настрой на победу: без него дальше делать нечего. И, кстати, не только я так считаю, но и химиотерапевт с онкологом. Я сегодня говорил с ними – у них на тебя грандиозные планы, а значит, они верят в возможный успех, что случается с ними крайне редко, уж я-то знаю, - лицо Мейсона помрачнело, но он тут же вновь встряхнулся. – Есть ещё одна тема, которую я хотел обсудить с тобой, хотя она и не в моей компетенции. Несмотря на паралич ног, ты остался мужчиной, - его бровь выразительно изогнулась под немыслимым углом.

- Вы имеете в виду секс, или я что-то неправильно понимаю? – рассмеялся я. – Думаете, это может меня сейчас интересовать?

- Сейчас – нет, но когда-нибудь обязательно будет. Секс – важная часть нашей жизни, и я рад, что ты не будешь его лишен. Однако я хочу поговорить немного о другом. Химиотерапия, как правило, делает людей бесплодными. Поэтому, если ты собираешься стать отцом, тебе нужно принять необходимые меры уже сейчас.

Я уставился на него в полнейшем недоумении, решив, что он предлагает мне сегодня же «заделать» кому-нибудь ребенка.

- Я говорю о том, чтобы заморозить сперму на будущее, - видя мою растерянность, пояснил Мейсон.

- Не думаю, что… - пробормотал я, чувствуя, как краснеют щеки от дурацкого смущения.

- А тут не надо думать, - хохотнул он. – Берешь парочку порно-журналов – и вперед! Не прямо сейчас, конечно, но перед началом «химии» - обязательно. Я уже говорил об этом с твоими родителями – Эсми явно не готова отказаться от мечты понянчиться с твоими детишками.

Я рассмеялся, понимая, что доктор Мейсон пытается поднять мне настроение, и был безмерно благодарен ему за это и за всё остальное. В моих глазах он был всемогущим чудотворцем – почти Богом.

- Спасибо вам за всё, что вы сделали для меня и продолжаете делать, - я чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но даже не пытался остановить их. – Я навсегда останусь у вас в неоплатном долгу.

- Твоя жизнь станет для меня лучшей наградой – другой мне и не надо. Поэтому живи, сынок, просто живи!

Уже почти захлебываясь слезами и чувствуя на душе такое приятное и неожиданное облегчение, я кивнул и впервые поверил в то, что у меня есть реальный шанс выжить.

***

Следующий год обернулся всеми семью кругами ада для меня, для родителей и для Элис. Сестра, оставив на время учёбу и Джаспера, практически поселилась в больнице. Я умолял её вернуться в Россию, убеждая, что хотя бы один из нас должен продолжать жить дальше, но та осталась непреклонна в своём решении – мой маленький упрямый «ураганчик», который, впрочем, очень скоро превратился в едва ощутимое дуновение ветра.

Когда я ещё не утратил способности мыслить связно, меня беспокоило, что через Джаспера и Эммета Элис может узнать правду о нашем «расставании» с Беллой. Однако очень быстро выяснилось: дружба Джаса и Эммета, не выдержав проверки временем и расстоянием, постепенно сошла на нет, и за последний год они не обменялись ни единым сообщением.

Был ли я рад, что можно не опасаться разоблачения? Да, безусловно. Но вместе с тем глупо было бы отрицать то чувство разочарования, что больно ужалило меня. Я не передумал относительно правильности своего решения, но определенные сомнения всё же стали одолевать меня. Особенно теперь, когда смерть уже не так крепко сжимала в своих объятиях. Однако с началом «химии» и лучевой терапии от этих сомнений не осталось даже призрачного следа.

Я заранее понимал, что меня ждёт долгий и трудный путь, но не представлял, насколько тяжёлым и бесконечным – бесконечно тяжелым! – он будет. Я оказался не готов к этому: к такому невозможно подготовиться. В какой-то момент я с ужасом понял, что если не болезнь, то её лечение уж точно сотрёт меня с лица земли, уничтожит – уже уничтожало!

Моё тело, отравленное ядом, разрушалось клетка за клеткой мучительно медленно, бесконечно медленно, как в самой изощренной пытке, словно кто-то невидимый вытягивал из меня все жили, выпивал жизненные соки.