— Что будете вы, мисс? — обратилась официантка уже к Йонсу.
Та растерялась и напрочь забыла, что выбрала секунду назад. Не желая выставлять себя дурой и тратить чужое время, Йонсу сказала:
— То же самое.
Официантка в расшитом снежинками переднике зачитала заказ и, получив два кивка, спешно удалилась. Над головой вспыхнула гирлянда-водопад. Два дня назад праздновали Новый год и, по совместительству, день смерти первого мемория воды. Тихо играла музыка.
— Я вас знаю? — поинтересовалась полуэльфийка. — Почему-то кажется, что мы встречались. Когда-то. Меня зовут Йонсу.
Мужчина подвинулся ближе к окну. На нем была белая рубашка с палаирской вышивкой на манжетах и воротнике и ярко-синий, как васильки, жилет мелкой вязки. На левой руке Йонсу увидела необычное массивное кольцо с туманным камнем посередине. «Дымчатый топаз?» — подумала она.
— У вас очень красивое имя, жаль, что я слышу его в первый раз, — вот только как Йонсу ни силилась, сожаления в королевских нотках она не различила. — Мое имя — Бетельгейз. Как звезда в созвездии Ориона. В ее честь.
— В честь звезды… — протянула Йонсу. — Мое значит всего лишь… — продолжить не хватило духу. За много миль к югу переливались волны практически созвучного залива.
— «Глубина», верно?
— Да. С аландского, — Йонсу чуть улыбнулась. — Откуда вы знаете аландский?
— Я знаю много языков.
— Правда? — Ливэйг оперлась локтями о стол. Эрудированные люди вызывали восхищение. — Какие? Скажите что-нибудь. Мне так много лет, а знаю только северное наречие, хайлендский да еще парочку. Интересно, как одно и то же будет звучать в разных частях света?
— «Только», — повторил Бетельгейз. — Vu esse eiame.
— Что это значит?
— То же, что siesheste-enna. Это мой родной язык. Или vo tu o seatrie-anore, как говорят на далеких Диких островах. Su esse lami dez se, луна в Кэрлиме считалась символом красоты.
— Красоты? — с подозрением переспросила Йонсу.
— Sei grazuas. Вы прекрасны. Это первое, что пришло в голову, когда вы попросили что-то сказать. Очаровательное место, никогда здесь не был. Волшебно, — Бетельгейз замолчал и перевел взгляд в окно, оставив Йонсу в волнении: о чем он говорил на самом деле? О кафе или все же о ней? «Где мы встречались?» — думала Йонсу, изучая переливы на каффе. Три пластины из белого металла, как щупальца осьминога, обвивали ухо необычной формы — не человечье, не эльфийское.
— Откуда вы? — чувствуя себя назойливой, Йонсу попыталась возобновить разговор. Бетельгейз сел прямо, как того требовала вежливость. Говоря, он нисколько не менялся в лице. Его глаза оставались пусты, точно два облака.
— Из другого мира.
— Из Вселенной? — восхитилась она. — Вы, наверное, адепт? А под какой звездой родились?
Бетельгейз, казалось, растерялся. Йонсу вдруг поняла, что у него нет ресниц, только легкая подводка в тон густым темным бровям. Под ними глаза горели особенно ярко.
— Ваш заказ, — словно из ниоткуда выскочила официантка, и перед Йонсу опустилась кружка горячего шоколада. От корицы защекотало в носу. Полуэльфийка чихнула, тоненько, точно взмах крыльев стрекозы.
— Ничего не желайте, — она попыталась пошутить: — Я бессмертная! — Йонсу сделала глоток, желая занять паузу.
— Но не считаете это плюсом.
Неожиданные слова. Молочная пена кружилась меж зонтиков гвоздики. Ливэйг осторожно вдохнула аромат; Бетельгейз, держа кружку так, будто она не раскалывалась от жара, вновь отвернулся к окну. Пальцы изящно оплели ручку. Определенно, странный знакомый воспитывался в высших кругах общества.
— Бессмертие может быть плюсом? — как можно спокойнее произнесла Йонсу. — Мы вынуждены наблюдать тысячи смертей, закат мира. Знали бы вы, как поблекла Мосант со времен моего рождения. Она серая, покрытая пеплом и гарью войны, которой нет конца и краю. Я помню ее цветущей, чистой, как после дождя. Эта зима… этот холод… а на юге засуха, будто миру нечем плакать. Мосант очерствела вслед за нашими сердцами. Завидую тем, кто не успел застать последние века. И почему все еще верю в перемены к лучшему… Простите. Это не застольный разговор. Вам нравятся стихи? — спросила она первое, что пришло в голову.
Бетельгейз с легким стуком поставил кружку на стол.
— Увы, нет. Не понимаю, как в пару слов можно вложить четкую идею. Мне больше по душе проза. Предпочитаю объемные книги, с ними приятнее проводить время. Можно сидеть у окна под стук дождя, переливы грома или завывание ветра с изредка мигающей лампой рядом, кружкой горячего шоколада с корицей, карандашом в руке, чтобы подчеркивать особо красивые места.
— Вы так поэтично рассказываете…
— Сам иногда пишу. Наиболее плодотворно пишется в кафе, подобных этому. Здесь кипит жизнь. Не получается писать в тишине, мысль тянется вслед за строками. Когда слушаешь случайные разговоры, начинаешь думать по-другому. Герои перенимают чужой стиль. Если сидеть взаперти, все они начинают говорить подобно автору. Поэтому приходится посещать людные места. Я не экстраверт, совсем нет. Человечество — мое вдохновение.
От резкого порыва ветра задребезжало окно.
— Кажется, будет метель, — тем же спокойным голосом сказал Бетельгейз. — Несильная.
— Ну, наконец-то! Люблю непогоду. Хоть такие приключения. В этом городе ничего, кроме метелей, не происходит, — пожаловалась Йонсу. — Сто лет рутины. Встаешь, пьешь кофе, чтобы проснуться, обходишь город и пытаешься занять себя оставшийся день. С горя начала рисовать, старые книги перечитала, а в новых столько жестокости, что не хочется открывать. Поэтому люблю непогоду: приходится спасать людей и отстраивать город. Чувствую себя полезной. Возможно, я немного эгоистична…
— Не думаю, что дело в этом. Вы бы допили шоколад. Опасности опасностями, а до дома можете не дойти. Еще пара минут, и мне придется вас провожать, чтобы не мучила совесть.
Йонсу упорно не замечала на лице собеседника ничего, кроме натренированной легкой улыбки. Чувства явно проходили мимо нового знакомого, что не могло не удивлять полуэльфийку, всю жизнь купавшуюся в мужском внимании. Это несколько уязвляло. Она откинулась на диван с кружкой в руке.
— Значит, Бетельгейз, — протянула Йонсу, хитро прищурившись. — Родом из Вселенной, интроверт, но любит людей, писатель, не уважающий стихи. Я узнаю что-нибудь еще?
— Если спросите, то да, — откликнулся Бетельгейз как ни в чем не бывало. Ливэйг сделала глоток. Что ж, можно поиграть и по чужим правилам. Она, забавляясь, склонила голову вбок. Свечение новогодних фонарей заблуждало по волосам, но Бетельгейз остался внешне глух и к этому. Йонсу сделала голос на полтона ниже:
— Что вы делаете в Палаире? Ищите вдохновение?
Он, как ни в чем не бывало, кивнул.
— Пленительный край. Снег, горы, океан. Что может быть лучше?
— Теплое море.
— Над ним не увидишь небесного сияния, и окна на юге по утрам не украшены морозом. Снежинки не танцуют в воздухе, ветви зимой — просто голые палки, а здесь на них лежит перина. И…
— Во всем-то вы видите красоту, — досадливо пробурчала Йонсу. «Кроме меня», — добавила она мысленно.
— И женский румянец, — ровно продолжил Бетельгейз, — белая россыпь на ресницах, горящие от счастья глаза, когда наконец наступило тепло. Мило растрепанные волосы после улицы. Разве это увидишь, предположим, на Рассветных островах или в Аливьен-иссе? Нет. Там своя прелесть, которая, увы, мне сейчас не нужна.
Бетельгейз вытащил из кармана два полумесяца вистов и повертел в пальцах. Йонсу залюбовалась ловким отточенным движением. Новый собеседник был таким полностью — собранным и продуманным до мельчайшей детали внешности. Даже расстегнутая на одну пуговицу рубашка смотрелась к месту.
— Там, откуда я родом, нет зимы, нет океана, мир неизменен и пуст. Он другой. Здесь я могу вас коснуться и почувствовать тепло, а там пальцы пройдут сквозь дымку девичьего волнения и только. Мой родной мир более… изящен, но и более беден. Вы не увидели бы там рассвета или заката, дождя или снега, но встретили бы воплощения радости, печали, скорби, гнева или любви. Мы сотканы из них и потому бедны. Слишком мало красок, чтобы получить достойную палитру. Я не встречал дома бескорыстия, воздержания, жалости, милосердия и сочувствия.
