— Я не смогу, — прервала Ливэйг. — Нет сил. Тебе придется искать других самому, я не оставлю тебя с ней. У меня больше шансов.

— Так у тебя сил нет, — напомнил Джей.

— Для апейрона — найдутся. Доведи ее до базы и уходи. Хлоя поможет тебе в поисках.

Джейнис недовольно хмыкнул и взял за руку Кэтрин. Судя по всему, кожа спасенной оказалась крайне холодна. Он поморщился, но обратился к леди:

— Иди медленно, будет препятствие, я скажу.

Йонсу плелась сзади. Она неустанно думала о единственном задании, выполненном вместе с Михаэлем: убийстве Громового клинка во время Первой Космической. По подсказке кронпринца она использовала лаванду и мяту, чтобы рассеять душу и тело одновременно; получится ли использовать то же самое на Кэтрин, если придется? Другого способа не существовало. «Стоп. Это последнее перерождение Кэт», — сообразила Йонсу и поняла, что можно ограничиться обычной физической силой. Она задумчиво посмотрела на широкую спину целительницы и обмерла.

— Погодите! — полуэльфийка проскользнула между Кэт и каменной глыбой и оказалась впереди. Как она и ожидала, по груди спасенной расползалось черное пятно. Йонсу коснулась его пальцем и сразу отдернула руку. — Что это?

Вишневые губы не собирались открываться. Некоторое время Ливэйг ждала, скажет ли Кэтрин хоть что-то, но та продолжала молчать. Синие пятна на лице и шее становились темнее и шире. Йонсу показалось, что кожа Кэт отвердевала прямо на глазах. Целительница смотрела на нее сквозь ткань. Помнила ли она имена, которые назвал Джейнис? Йонсу не была уверена. Ясно другое: проклятие Леты Инколоре начало грызть душу Кэт с новой силой.

========== Глава 46 Следствие любви ==========

15-18 числа месяца Постериоры,

Белладонна

Белладонна чувствовала.

Боль. Она оказалась не невесомым, едва уловимым явлением; боль стала состоянием, тем единственным, что связывало ее с жизнью. Донна помнила, что вначале «состояние» располагалось у ее ног, как котенок или щенок, и приветливо покалывало, грело пальцы. Она успела подумать, что проклятие не даст ни смерти, ни возможности ее понять; но тут лава провалилась под ногами, и тепло сменилось жаром, а образ — реальностью. Боль колола тело, поднималась все выше и выше, пока не утянула в омут с головой. Она вгрызалась внутрь, орган за органом, клетка за клеткой, пока не добралась до души — значит, она была материальной, верно? Боль-явление отдавалась волнами по телу со злобой; боль-состояние была не такова. Белладонна таяла в ее объятиях. Когда сотни импульсов соединились в одно — оболочку души, наступило затишье. Долгое время ничего не происходило. Донна плавала в жидкой, расплавленной боли и не ощущала ничего. Время покинуло ее. Свет изгладился из памяти, осталась лишь ночь. Не тьма, нет. Тьма пряталась за ночью, где-то в глубине. Белладоннаувидела ее не сразу. Черное пламя бездны выступило из ночи внезапно и раскололо мир до конца.

Глаза бездны смотрели на Белладонну — и сквозь нее. Она стала никем. Ничто пожирало Белладонну; душа распадалась на куски. Небо не звало ее к себе — Король не сдержал обещания.

Ледяное спокойствие.

Умиротворение.

А потом вдруг боль вернулась. Жгучая, окутавшая тело боль. Донна закричала, сажая голос до хрипоты. Не пелена, не ласковые волны — собиравшие воедино плоть когти. Плоть, кусок мяса, дрожащий перед болью — вот чем она была в тот момент. Не человек и даже не животное. Внутри не оказалось ничего, а окружало только одно — невыносимый унизительный страх. Он был сильнее гордости. «Он всегда был сильнее», — поняла Белладонна, прежде чем задрожать от новой вспышки. Вспышки. Они прочерчивали вернувшуюся ночь. Первая, вторая, третья — огни соединялись и слепили отвыкшие глаза. «Значит, я вижу?» — подумалось Донне. Да, она видела. Она дышала. Мир снова склеился, обжег лавой. Воздух горел в легких, колол глаза, и во всем теле разливалась странная свинцовая тяжесть. Жизнь? В лицо хлынул свет.

— Идиотка, идиотка! Не смей умирать!

Сияние уняло боль. Сознание затуманилось.

Белладонна видела прошлое. Настоящая жизнь началась в Мосант, и воспоминания о скуке принцессы за Гранью не приходили к ней. Утро, когда она стала Главным клинком. Полдень, к которому привел Валентайн, и бесконечно долгий вечер длинною девятнадцать лет. Донна вспоминала веранды и аллеи Сердца Оссатурлэма, своей резиденции, парк Абэнорда, бесчисленные набережные и мосты, пляжи и любимые тропы. Красоты Зачарованных садов, долин Стикса, Ахерона и Коцита, юга Эллионы, прибрежных островов, мысов и полей пролетали перед ней, напоминая, что Белладонна осмелилась оставить. Что и кого. В долинах, на островах, полях и мысах стояли города. Каждая деталь королевства напоминала о Валентайне, но Донна не забывала, что была обязана защищать. Синаана. Ее народ. Почему она предала их? Впервые в жизни Белладонна отвернулась от голоса рассудка, послушала сердце — оно приказало идти к бурлящим лавовым гейзерам. Ошиблось. Ее долг — защищать, и никакие потери не должны затмевать его.

Синаана — самое дорогое, что было в жизни Белладонны. После любимого. Теперь Валентайна нет.

Белладонна открыла глаз.

Она лежала на кровати. Не своей — родную Донна узнала бы на ощупь. На такой простыне должен лежать не воин, привыкший спать на голой земле, подложив руку под голову, а капризная принцесса. Подушка казалась слишком большой. Шея затекала, тело вязло в мягкой перине. Белладонна поймала себя на мысли, что не чувствует боли. Внутри растекалась слабость, и только — довольно странные последствия смерти. Сколько она провела в воспоминаниях и, главное, где находится? Донна глубоко вдохнула. Главный клинок королевства знал аромат каждого синнэ: Оссатура пахла грозой и лесом, Гифтгард — йодом с примесью пепла, Эллиона скрипела на зубах безвкусным песком. В неизвестной же комнате отчетливо различалась свежесть Зачарованных садов. «Столица», — поняла Белладонна. Над головой, на балдахине, надоедливо кружились звезды. Изредка их разгоняли лунные лучи.

— С ней все будет хорошо?

Голос Айвены дрожал. Донна с трудом повернула голову — вампиресса стояла около кровати. Ее губы горели, слезы стояли в глазах, косы растрепались. Цвет платья заставил Белладонну поморщиться. Ярко. Голову немедленно пронзило болью, и она отвела взгляд — в комнате оказался тот, кого она меньше всего хотела увидеть. Майриор сидел около кровати, склонившись над ней. В отражении его глаз Белладонна видела себя. Тело покрывали неровные полосы кожи разного оттенка серого, от мертво-белого до пыльно-бордового. Только правая сторона лица отвратительно чернела, обнажая пустоту. Белые простыни обагрились кровью с разводами полос пепла. Белладонна не знала, что нанесло ей больше увечий: бездна или лава. Причина, впрочем, была одна. Донна выдержала взгляд Майриора без труда. Она не боялась. Страх превосходно лечился презрением. Кажется, Майриор уловил его. Монарх отстранился, и его взгляд затуманился.

Вейни повторила вопрос.

— Да, — ответила сама Белладонна. Вампиресса тепло улыбнулась и села на колени перед кроватью. Ее хрупкие пальцы соединились с пальцами Донны, которая даже не заметила этого. Она продолжала смотреть на Майриора и понимала, что презрение перерождается в нечто большее — ненависть. Странное незнакомое чувство. За долгую жизнь Абадонна ни разу не сталкивалась с ненавистью. «Ты заслужил», — думала она, изучая тщедушную фигуру со сложенными на груди руками.

Вейни, если и замечала происходящее — разумеется, замечала, — никак не показывала смущения.

— Замечательно! Я так боялась, что ты не оправишься, — прощебетала она. — Майри отдал тебе свой свет. Он тоже волновался, но не скажет этого, а я знаю! Не скажет и того, что обессилел. — Король нахмурился. — Жаль, что он не смог исцелить тебя до конца. Но ерунда! — Вейни вновь улыбнулась, отчего Белладонна немного смягчилась. — Я бывшая медсестра и, конечно, выхожу тебя, будешь здорова через пару дней! Обещаю!