Аурус медлит. То ли ему доставляет удовольствие тянуть время, то ли он все еще расстроен тем, что сказала ему Регина. Зрители потихоньку начинают роптать. Ласерта раздраженно поглядывает на отца, Паэтус недовольно морщится. Наконец Аурус поднимает руку и дает отмашку. В тот же миг секутор бросается на Галла, занося меч, а Галл, демонстрируя удивительную ловкость, отскакивает в сторону и наотмашь бьет секутора трезубцем по заду вдогонку. Хохот разносится над ареной, даже Эмма слабо улыбается. А потом понимает: это ведь ее первые игры. И что-то трепетное разливается в ее крови. Она все еще раб, но и те, что сражаются сейчас, тоже рабы, а им удается держать внимание нескольких тысяч свободных граждан, мыслящих себя выше любого из гладиаторов. Эмма невольно вспоминает сумрак атриума и то, как жадно, как страстно, как моляще наблюдали за ними с Региной несколько десятков мужчин – и, видимо, Ласерта. Они сами отдают власть в такие моменты тем, кого считают низшими существами. Понимают ли они это?
Эмма рвано вздыхает.
Они с Региной…
Ненужные воспоминания будоражат сознание, а Галл тем временем то и дело шлепает по заду, по спине и по ногам суетливо носящегося вокруг него секутора, который никак не может дотянуться до противника мечом. Сквозь хохот, свист и улюлюканье толпы Галл представляется Эмме этаким большим добродушным дворовым псом, рядом с которым крутится брехливая надоедливая шавка. Пес позволяет ей тявкать и кусать его за ноги – но до поры, до времени.
Вот секутору удается провести хороший прием, и он, проскользнув под поднятой рукой Галла, резко разворачивается, щитом встречая очередной шлепок трезубца. Галл издает удивленный возглас и набрасывает сеть, которую секутор легко отбивает гладиусом, умудрившись не запутать в ней клинок. Галл останавливается, видимо, решая, не стоит ли сеть подобрать, но потом перекидывает трезубец из руки в руку и обратно и жестом подзывает к себе секутора, предлагая ему снова нападать. Эмма обращает внимание на то, как согнуты ноги Галла. Время игр прошло. Очевидно, понимает это и секутор, потому что не спешит приближаться. Он кружит возле Галла, и тот поворачивается за ним, не желая ни на мгновение упускать его из виду. Танец затягивается, толпа начинает недовольно свистеть и что-то бросать на арену, присмотревшись, Эмма понимает, что это гнилые овощи и фрукты. Секутору это не нравится, и он первый прерывает затяжное присматривание, вновь бросаясь вперед. А Галл снова уворачивается и снова бьет его сзади, но на этот раз не трезубцем, а своим мощным кулаком, и не по заду, а прямо по шлему. Судя по тому, как секутор валится на землю в тот же миг, удар получился хорошим. Эмма морщится, представляя, какой, должно быть, там внутри звук. Галл приставляет трезубец к шее секутора и поворачивается в сторону ложи, с самым добродушным выражением лица ожидая решение Ауруса. Эмма видит, как секутор с трудом, из неудобной позиции, поднимает вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем. Робин объяснял ей, что это значит: боец больше не может сражаться, он просит пощады. Странно, что ему хватило лишь одного удара. Или это реакция на уткнувшийся в шею трезубец?
Толпа принимается волноваться, снова летят на песок гнилые овощи. Галл терпеливо ждет. Эмма переводит взгляд на хмурого Ауруса. Что он тянет? Она почти прижимается лицом к решетке, словно это что-то изменит. И в тот же момент Аурус поднимает руку с отогнутым в сторону большим пальцем*. Общий потрясенный выдох проносится над ареной, когда Галл резко отводит в сторону трезубец, а потом с силой вонзает его в шею секутору. Кровь брызгами разлетается во все стороны. Эмма, замерев, смотрит, как бьется в конвульсиях агонизирующее тело, ничего не понимая: ведь Аурус говорил, что никого не убьют! Как же так?!
В этот момент толпа взрывается восторженным криком, и он несется по арене, силой своей и мощью практически отпихивая Эмму от решетки. Она невольно отшатывается, представляя, как выйдет туда, где только что убили человека, и будет сражаться, и, быть может, тоже проиграет. Что тогда?
Толпа возбужденно ревет, и рев этот задевает что-то внутри. Несмотря на вернувшийся страх, Эмма хочет, наконец, покончить со всем этим. Она снова цепляется за решетку и жадно смотрит, не в силах отвести взгляд.
Галл методично стряхивает с себя попавшую на кожу кровь. Секутор у его ног продолжает дергаться, видимо, удар пришелся вскользь. Тогда Галл достает кинжал, опускается на корточки, стаскивает шлем с головы секутора и, схватив его за волосы, одним быстрым движением перерезает ему горло. Очередной единодушный вопль толпы сотрясает арену, и Эмма, дрожа, понимает: Аурус сделал это, чтобы возбудить публику. Чтобы дать ей прочувствовать кровь. Но не получится ли так, что, насытившись, зрители не захотят смотреть остальные выступления? Не потребуют ли они еще смерти?
Двое рабов выбегают, чтобы забрать тело, пока Галл раскланивается. Аурус все еще смотрит недовольно, зато Ласерта и Паэтус бурно радуются: им, очевидно, по нраву такое развитие событий.
Гладиаторы выходят на арену, и каждого толпа приветствует бурно и мощно. Бои получаются разные – и длинные, и короткие, и красивые, и не очень, – но больше никто не умирает. Эмма ненароком даже думает, что секутор специально был выбран для такой роли. Может быть, это какой-то беглый раб или преступник – а учитывая, что сражался он не слишком хорошо, это вполне возможно. И тогда Аурус просто выкупил его, чтобы подогреть интерес толпы.
Эмма содрогается, радуясь, что не ей выпала такая сомнительная честь.
Бой следует за боем, солнце уже клонится к закату, скоро надо будет зажигать факелы, а Эмма все еще стоит за решеткой и наблюдает. Время от времени в ее голове возникают мысли о Регине, но немыслимым усилием воли она гонит их от себя прочь. И когда на арену с противоположной стороны выходит Лилит – в том же самом облачении, в каком она была в прошлый раз, – а Аурус восторженно представляет ее, Эмма судорожно вздыхает и выпрямляется, едва заставляя себя отпустить решетку.
Вот оно.
Пришел ее час.
Она с подступающим нетерпением оборачивается в поисках того, кто поднесет ей оружие, и видит Регину. Злость и обида, с таким трудом вышвырнутые подальше, возвращаются мгновенно и заполняют собой все, до чего могут дотянуться. А Регина, сохраняя спокойное выражение лица, протягивает напряженной Эмме гладиус и щит – небольшой и круглый. То самое оружие, с каким Эмма выходила на тренировочную арену.
– Да пребудут с тобой боги, Эмма, – говорит эта лживая рабыня, и глаза ее полнятся таким же лживым теплом. Но вот уж теперь Эмма ни за что этому не поверит! Она молча выхватывает у Регины оружие и стремится поскорее уйти, чтобы попасть на арену, но солдаты заступают ей дорогу. Эмма пораженно останавливается. Что происходит?
– Выход для тебя здесь, – мягко говорит Регина и, сняв с пояса кольцо с ключами, отпирает решетку. Солдаты скрещивают копья, и обомлевшая Эмма медленно выходит на песок, где мощный глас толпы вновь оглушает ее – уже в который раз. И будто какая-то сила проходит сквозь тело, и скручивается в глубине до поры, до времени, и опаляет каждый волосок. Эмма дрожит, но не от страха – от предвкушения.
За спиной слышится лязг. Обернувшись, Эмма видит, что решетка снова заперта, а Регина стоит по ту сторону, сложив руки на животе, и очень внимательно смотрит на нее. Подстегнутая непрекращающимся криком зрителей, Эмма очень живо представляет себе, как Регина выходит на арену вместе с ней – и проигрывает, и толпа требует ее смерти, а Аурус соглашается и вскидывает руку. В момент, когда в собственных видениях Эмма уже заносит меч над беззащитной шеей, она слышит, как в резко наступившей тишине кричит Аурус:
– Перед вами, добрые граждане Тускула, Эмма, дочь Свана, дева с севера! Стылые ветры перенесли ее сюда специально для того, чтобы показать вам, на что может быть способна женщина, пережившая самые страшные из всех страшных зим!
Эмма не понимает, о чем он говорит, и идет к центру арены, крепко сжимая оружие. Вокруг нее теми самыми ветрами носятся выкрики толпы, она слышит среди них осуждающие и поднимает голову, силясь понять, кто и что кричит, но лица зрителей сливаются воедино. Тогда она переводит взор на ложу, и вот уж те, кто находится там, различимы хорошо. Паэтус смотрит с недоброй усмешкой и поднимает руку, перебирая пальцами в приветствии. Ласерта презрительно кривит губы и вскидывает подбородок. Аурус одобряюще склоняется вперед, упираясь руками в перила. За его плечами Эмма видит Суллу и Лупу: римлянин пьет что-то – наверняка, вино – из разукрашенного кубка, а его супруга, обмахиваясь небольшим веером, смеется, переговариваясь с кем-то со стороны. Она не смотрит на Эмму, а когда все же поворачивается и встречается с ней взглядом, то Эмма вздрагивает и тут же опускает голову, надеясь, что не привлекла к себе излишнего внимания.
