Эмма поднимает голову и видит яростный взгляд Паэтуса, устремленный на нее. Он явно недоволен, что рабыня становится свидетелем семейных скандалов. Но кто в том виноват, кроме него?

Паэтус нехотя кивает, однако Аурусу не нравится его ответ.

– Я не слышу тебя! – гневно кричит он, и Паэтус отвечает ему таким же криком:

– Я прекрасно понял тебя, отец!

Он проносится мимо Эммы, нарочно задевая ее голову рукой. Эмма вздрагивает, а потом поднимается, отряхивая тунику.

– Всегда сомневался в том, что он мой сын, – сквозь зубы шипит Аурус. – Давно пора его приструнить.

Он словно забыл, что не один, что рядом все еще раб. Но ведь римляне относятся к рабам, как к вещам, так можно ли удивляться, что они забывают про них?

Эмма обреченно молчит. Ей безумно грустно от мысли, что Паэтус смог так легко лишить ее радости. В этот момент она снова ничего не хочет. Ей надо просто пойти на тренировку. Но Аурус подходит ближе и берет ее за плечи.

– Я даю тебе разрешение пожаловаться мне, если он будет снова приставать, – твердо говорит он. – Ты слышишь меня?

– Да, господин, – бесцветно отвечает Эмма. Потом силится улыбнуться:

– Спасибо.

Это ведь награда. За вчерашнее и за сегодняшнее. Нужно быть благодарной. Вот только у Эммы отчего-то плохо получается.

Аурус внимательно смотрит на нее.

– Я помню, что ты невинна. И пока что я не хочу, чтобы ты теряла эту свою силу.

Очевидно, он из тех мужчин, кто считает, будто в женской девственности заключено какое-то тайное знание.

Эмма кивает.

– Я поняла, господин.

– Куда ты шла? – спрашивает ее Аурус и отпускает.

Эмма не думает, что будет большой проблемой, если она ответит правду.

– К Регине, господин.

Иначе чем объяснить, что она забыла в домусе?

Аурус хмыкает.

– Так ступай.

Он не спрашивает подробностей. Не интересуется, почему Эмма не на тренировке. Вообще никак не заставляет вспомнить, что он – ее хозяин.

Эмма делает два неуверенных шага, потом оборачивается, а Аурус уже забыл о ней и идет по своим делам. Тогда она встряхивается, словно собака, и бежит, опасаясь натолкнуться на кого-то еще из хозяев. Разговора с Корой или с Ласертой она попросту не перенесет. У попавшегося навстречу раба она спрашивает, где Регина, получает ответ и вскоре уже стоит на пороге большой комнаты, сплошь уставленной зеркалами. В центре той комнаты сидит Регина и чистит одно из зеркал.

– Послушай, – сходу говорит Эмма, еще не отдышавшись. – Я не знаю, что ты вчера со мной сделала, но это как-то повлияло на меня. И я теперь ничего не понимаю.

Былая легкость так и не вернулась к ней, но от пробежки в голове немного прояснилось. И Эмма понимает, что совершила большую глупость. А если Регина не захочет с ней разговаривать? Если накричит на нее и выгонит прочь? Да, вчера они стали близки, но до этого Регина говорила неприятные, обидные вещи.

Эмма замирает в опасливом ожидании, готовясь бежать, если в нее запустят зеркалом.

Регина оборачивается, а вместе с ней и все ее отражения, и выглядит это, надо признать, жутковато. Но и вполовину не так жутко, как приближающееся лицо Паэтуса. Выражение же лица Регины таково, что непонятно: хочет она выслать Эмму прочь и запретить ей приближаться или позволить остаться. Впрочем, решение она принимает быстро, и Эмма надеется, что это потому, что с недавних пор им не надо быть врагами.

– Это оргазм, Эмма. Он просто был у тебя первым. Уверена, что пройдет немного времени, и все будет по-прежнему.

Теперь Регина выглядит снисходительно, когда не пытается сходу заявить, что им не о чем разговаривать. Сегодня ее волосы собраны на затылке и полностью открывают лицо. На ногах почему-то нет обуви, она стоит немного в стороне.

Эмма, поколебавшись, шагает в комнату. Оргазм или нет, но сегодня она проснулась почти счастливой – и Регина может быть тому виной. Она сообщает ей об этом и добивается скромной улыбки.

– Мне приятно, что ты такого высокого обо мне мнения, Эмма, – Регина снова принимается протирать зеркало, которое держит в руках. – Но, думаю, ты просто рада тому, что тебе удалось сохранить свою невинность.

В устах Регины «невинность» звучит как ругательство. Эмма краснеет, и одно только радует ее в этой ситуации: встреча с Паэтусом медленно меркнет в памяти.

Регина между тем косится на молчащую Эмму.

– У тебя сегодня нет никаких дел? – интересуется она.

Эмма пожимает плечами.

– У меня только два дела. Есть и тренироваться.

Она хочет сказать: «Пока не накажут», – но не говорит. Жизнь гладиатора – по крайней мере, в лудусе Ауруса – довольно приятна. Эмма знает, что другие гладиаторы Тускула завидуют им. Раньше, еще не поднявшись с постели, она даже забывала порой, где находится. Но всякий раз находилось что-то, что ей об этом напоминало. А теперь она не забудет вовсе.

Регина приподнимает брови.

– Что ж, мне нужно почистить их до обеда, – она кивает на зеркала. – Бери тряпку и приступай.

Эмма настолько рада сменить вид занятий, что не спорит. Тряпка находится возле дальнего зеркала, Эмма забирает ее оттуда и принимается протирать то зеркало, что поближе к Регине. Оно большое, почти в полный рост, и Эмма, пользуясь случаем, украдкой разглядывает себя. У нее обветрилось и загорело лицо, чуть выцвели волосы и брови, а под глазом виднеется маленький шрам. Эмма хмурится – она не помнит, когда заполучила его – и играет мышцами правой руки, отмечая, что они стали больше.

– Сегодня я проснулась с ощущением, что я – это не я, – вновь заводит она разговор на волнующую ее тему. – Ты думаешь, такое может быть?

Судя по долгому молчанию Регины, она не очень настроена разговаривать. Эмма теряет надежду услышать ответ в момент, когда слышит:

– Я плохо знаю тебя, Эмма. Но могу сказать, что однажды и я проснулась совершенно другим человеком. В наших жизнях бывают поворотные моменты. Боги любят сбивать нас с пути.

Эмма замирает. Неужели Регина только что поделилась с ней чем-то личным? Дело сдвинулось с мертвой точки? Она боится спугнуть, но любопытство сильнее страха.

– Что тогда случилось с тобой?

Эмме хочется знать, было ли у Регины нечто похожее. Если да, тогда понятно, почему она пришла вчера в купальню. И тогда у них действительно есть, что обсудить. Эмма хотела бы поговорить на многие темы, но по-настоящему ее волнуют сейчас только те, что связаны с Региной. Ей бы волноваться за предстоящие игры и из-за Паэтуса, но не получается. Остается только смириться.

Регина не отвечает. Эмма ждет, и ждет, и ждет, а потом обиженно спрашивает:

– Почему ты не хочешь отвечать на мои вопросы?

И снова тишина, прерываемая только скрипом тряпки о зеркальную поверхность. Эмма с удвоенной энергией принимается за чистку и бросает через плечо максимально небрежно:

– Обещаю больше не пытаться целовать тебя, только ответь.

Она старается шутить, понятия не имея, как лучше строить разговор. А потом замирает, потому что Регина смеется. Действительно смеется, а не хмыкает насмешливо. Это самый настоящий смех, и он теплый и совсем не злой.

– О, откуда ты знаешь, может быть, я как раз хочу, чтобы ты пыталась? – в голосе Регины слышатся дразнящие нотки, и Эмма теряется, совсем как раньше. Она исподтишка наблюдает за Региной в отражении и видит, что та отложила тряпку и с интересом смотрит на нее. Приходится тоже повернуться.

– Я не понимаю тебя, – честно произносит Эмма. – Но очень хочу понять.

Она надеется, что по ее словам чувствуется, что она не врет. Рядом с Региной ей много легче, чем там, в лудусе. Раньше она боялась перспективы оказаться в домусе под контролем Регины, но теперь считает это не такой уж дурной затеей.

Очень медленно возвращается та легкость, которую забрал было с собой Паэтус. Эмма уже не готова к каким-то глобальным свершениям и предназначениям, но ей пока достаточно и одной небольшой цели. Той, что сидит рядом. Эмма чувствует, что близка к ней, и стремится дотянуться. Но есть опасения спугнуть.