Лицо Ауруса почти безмятежно, и только в глубине взгляда едва угадывается интерес к реакции Эммы.

Эмма не думает ничего. Пот, выступивший из-за активных движений, остыл, и ей теперь просто холодно. А еще она испытывает равнодушие. Все эмоции ушли, как и не было их. Эмма бы удивилась, но и удивления тоже нет. Пустота.

Аурус доброжелательно улыбается. Испытал ли он наслаждение от увиденного? Но уж, конечно, спрашивать она не станет. Хорошо, что ей не довелось наблюдать, как он задирает тунику.

– Ты хорошо держалась, Эмма, – хвалит ее Аурус, будто бы за новое выученное римское слово или проведенный на арене прием. – Ты можешь гордиться.

Эмма смотрит на толпу мужчин, в которой ловко снуют рабы, разнося на подносах чаши с какими-то напитками. Кое-кто снял маски, но она не узнает лиц. Возможно, кто-то из них был на том пиру.

– Я горжусь, – соглашается Эмма, ей больше ничего не остается.

– Молодец, – Аурус гладит ее по плечу, и это прикосновение скорее неприятно, чем нет. Эмма еще помнит, как касалась ее женщина в золотой маске, и быстро поворачивается к кровати, но та уже пуста. Некое разочарование пронзает Эмму. Но чего она хотела? Никто не скажет ей, кто это был. Можно только гадать.

От руки на плече разливается по телу омерзение. Прямо сейчас Эмме настолько все равно, что будет дальше, что она не следит за своими мыслями и языком. Она хочет сделать Аурусу неприятно. Поступить с ним так, как поступил с ней он. Хотя бы попытаться.

– Твой сын задумал обмануть тебя, господин, – тихо, но твердо говорит она. – Он уговаривал меня сбежать, чтобы ты потерял свои деньги.

Запоздалая мысль о том, что может показаться, будто она выгораживает себя и хочет выслужиться, приходит в голову. Но уже поздно. Да и равнодушие все еще подсказывает Эмме, что она вынесет сколько угодно наказаний. Это того стоит.

Аурус пристально смотрит на нее, и по выражению его лица непонятно, чего ждать. Эмма распрямляет плечи и открыто смотрит в ответ, наплевав на правила. Ей сейчас можно все, она почему-то в этом уверена.

Губы Ауруса медленно складываются в улыбку.

– Какая ты стала отважная, Эмма, дочь Свана, – насмешливо произносит он. Потирает подбородок и задумчиво оглядывает Эмму, словно решает что-то. А потом говорит:

– Я все знаю про Паэтуса. Когда-то он был милым мальчиком, но мое занятие заставило его измениться. Может быть, я ощущаю вину и поэтому позволяю ему больше, чем должен.

Эмма гадает, почему должна слушать эти признания. Они ей неинтересны. Ей неинтересно знать, в чем еще виноват Аурус, ей достаточно того, что он обошелся с ней, как с вещью. Она переминается с ноги на ногу, и Аурус наконец это замечает.

– Ступай, – небрежно машет он рукой. – Помойся. Или доведи до конца начатое.

Он насмешливо улыбается, но Эмме не до его намеков. Она устала и все, чего ей хочется, это остаться в одиночестве.

Раб, посланный сопроводить ее, петляет по коридорам домуса, и Эмма в который раз гадает, выберется ли она потом обратно. Гадает, потому что ей нужно чем-то отвлечь себя от всего, что произошло. Тело еще слегка подрагивает. Или снова, сложно разобрать.

Навстречу попадается Ласерта, и Эмма не знает, чего ожидать, но римлянка торопится и не смотрит в ее сторону, кутаясь в паллу* и пряча в ней кисти рук. Выражение ее лица кажется Эмме каким-то напряженным и будто бы стыдливым. Она бы остановилась, чтобы посмотреть ей вслед, но раб, что ведет ее, торопится, и лучше от него не отставать.

Раб приводит Эмму в купальню и оставляет в одиночестве. Немного подумав, она подходит к окну и поднимается на цыпочки, выглядывая из него. Внизу прохаживается один из аурусовских соглядатаев. Эмма какое-то время следит за ним. Не то чтобы ей хотелось сбежать прямо сейчас. И не то чтобы она не предполагала, что Аурус велел своим людям следить за ней. Она просто прикидывает шансы. Их все еще слишком мало. А потом она заставляет себя не думать. Полная пустота в голове – новое, непривычное удовольствие, которым Эмма намерена пользоваться. Она не знает, сколько стоит так, силой прогоняя мысли, но когда снова смотрит в окно, видит, что на небе появилась луна.

Никто не пришел за ней. Никто не торопит. Однако соглядатай по-прежнему прохаживается внизу.

Избавившись от набедренника, Эмма опускается в воду. Это маленький бассейн, вода в нем доходит только до колен. Раб либо не понял приказа Ауруса, либо ее намеренно привели сюда, чтобы принизить еще больше. Эмма не понимает, откуда в ней столько злости, но если бы можно было что-то сломать – она бы сломала. Как назло, в купальне нет ни единой скамьи. Просто маленькое помещение с бассейном посередине. Эмма замечает курильню слишком поздно, она уже уселась в воду и вставать не собирается.

Вода достаточно теплая, но не горячая, как была тогда, когда Регина готовила ее к обряду: Эмма больше не может называть это наказанием, потому что это действительно было больше похоже на ритуал. А может быть, все закончилось, Эмма, по сути, не потеряла ничего из того, что боялась потерять, и поэтому теперь может рассуждать более здраво. В голову лезут воспоминания, Эмма ерзает, потому что откуда-то из самой глубины к ней начинают возвращаться те ощущения, что испытывала она под конец. Ей не то чтобы неудобно от них, но и избавиться не получается. Тогда она вспоминает, что облегчение приходило, когда пластина прижималась к лобку, и опускает руку под воду. Легче действительно становится – на какое-то мгновение. А потом ощущения возвращаются, и концентрируются они немного ниже лобка: там, где Эмма касалась женщины. Немного поразмыслив и решив, что никто не смотрит, Эмма трогает себя там же и невольно содрогается, когда сладкая судорога пронзает тело. Закусив губу, она осторожно изучает себя вслепую, пытается понять, все ли в ней так, как было в той женщине. Иные места отзываются, другие равнодушны к прикосновениям. Эмма находит в себе отверстие, обводит его пальцем, напряженно прислушиваясь к ощущениям. Она настолько увлекается изучением себя, что не сразу замечает, как кто-то входит в купальню и тихо останавливается за ее спиной. Только неосторожный вздох выдает гостя, Эмма от неожиданности царапает себя ногтем, поспешно отдергивая руку, и оборачивается, выплескивая часть воды из бассейна.

Это Регина. И Эмма радуется тому, что она привычно молчит.

– Я… моюсь, – зачем-то говорит Эмма.

– Я вижу, – отвечает Регина и не двигается с места.

Эмма ополаскивает лицо, надеясь смыть краску. Или убрать легкий жар, опаливший щеки.

Зачем Регина пришла? Разве в домусе мало купален? Или все же прошло достаточно времени, и Аурус повелел поторопить своего гладиатора?

– Зачем ты здесь? – спрашивает она, не поворачиваясь.

– Чтобы проверить, как ты.

Эмму вновь накрывает волна несвойственной ей злости. Проверить, как она? В самом деле?

Она резко разворачивается, но не встает и смотрит на Регину снизу вверх.

– А как ты думаешь, как я?

Ее раздражает слишком спокойное лицо Регины. Конечно, ведь ее не было в атриуме! На нее не смотрели все эти отвратительные мужчины! Ей не пришлось орудовать фаллосом и запихивать его в другого человека!

Регина, кажется, не обращает внимания на выражение лица Эммы и на тон ее голоса. Она складывает руки на животе и замечает:

– Я говорила тебе держаться подальше от Паэтуса.

Эмма соглашается с ней во второй раз:

– Ты была права. А я – нет.

Отчего-то ей легко сейчас это признать. И она видит, как удивлена Регина ее словами. А потом Регина говорит то, что злит Эмму еще больше:

– Ты должна быть готова, что все это может повториться.

Эмма невольно гадает, куда же делись ее привычные опасения. Что такого случилось сегодня, что на смену им пришли злость и желание если не отомстить, то сделать все назло?

– Тебе такое, должно быть, не в новинку, – пытается она уколоть Регину, но та все еще спокойна.

– К этому просто надо привыкнуть.

Она, наверное, привыкла.