– Зачем? – спрашивает Эмма. И правда – зачем? Это глупо: одеваться, когда тебя все равно разденут. И почему только набедренник? А грудь останется обнаженной?

– Велено надеть, – огорчается непониманию Эммы рабыня. – И это.

Она подает маску – покрытую той же краской, что и тело Эммы. Август говорил про маски. Что ж…

Неотвратимость того, что свершится, в который раз ударяет по затылку. Эмма пошатывается, когда с новой силой понимает: ее изнасилуют. Они могут сделать это нежно, могут сделать без боли и даже, наверное, без крови, но это все равно останется насилием. И она ничего не сможет сделать им в ответ.

Эмма надевает набедренник, стараясь не смазать краску, но та, видимо, очень хорошая. Или успела пристыть к коже. Дальше очередь маски, и, чуть помедлив, Эмма прикладывает ее к лицу, а рабыня поспешно затягивает завязки.

– Нам пора, – взволнованно говорит она и спешит к выходу из купальни, постоянно оглядываясь на Эмму. А Эмма просто не может сделать ни шага. Словно окаменела. Или пустила корни. Или и то, и другое. Мир, слегка сузившийся из-за глазниц маски, становится чем-то вязким, очень трудно дышать. Эмма прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоиться. Прямо сейчас она жалеет, что не может прыгнуть в бассейн и утопиться, потому что никогда не понимала и не поймет самоубийц.

– Скорей же, – торопит рабыня и нетерпеливо подпрыгивает на пороге. Эмма, преодолев себя, делает первый, самый трудный шаг.

Дорога до атриума занимает слишком мало времени. Эмме кажется, что они просто взяли и переместились туда – так быстро она после купальни входит в уже знакомое помещение, в котором почти сразу воцаряется тишина, и головы присутствующих немедленно поворачиваются к ней. Эмма застывает на пороге.

Повсюду сладковатый дым, поднимающийся от курилен. Мрачно. Масляных ламп очень мало, они собраны в основном в центре атриума, где стоит кровать, и над ней, растянутый на четырех тонких колоннах, нависает кроваво-красный балдахин. Эмма смотрит туда и едва чувствует, как рабыня подталкивает ее в спину.

В атриуме нет других женщин, кроме Эммы и рабыни. А все мужчины, что присутствуют, также обряжены в маски, скрывающие полностью лица. Эмма затравленно обводит их взглядом, пытаясь угадать, под кого ей нужно будет ложиться. Август говорил, что ее отдадут либо рабу, либо гладиатору, но Эмма не видит здесь никого из них. Неужели он ошибся?

Страх стучит в самой глубине сердца, оседает в горле неприятным привкусом приторного дыма. Хочется развернуться и убежать, но рабыня снова подталкивает Эмму, и та оказывается почти в центре атриума. За ее спиной смыкается молчаливая толпа римлян. Может быть, их не так уж и много, но у страха глаза велики.

Эмме трудно дышать. Она буквально чувствует тяжесть всех тех взглядов, что прикованы к ее обнаженной груди. Ей кажется, что вот-вот кто-то набросится. Кто-то не выдержит. Но толпа все еще молчалива, и Эмма слышит только громкий стук собственного сердца.

Внезапно раздается шум. Это невесть откуда взявшиеся рабы стремительно убирают балдахин. И когда Эмма смотрит на кровать, на которую ей предстоит взобраться, она не знает, смеяться ей от облегчения или же плакать от злой иронии происходящего.

На той кровати, в золотой маске, полностью скрывающей лицо и волосы, лежит на красном покрывале обнаженная женщина, которая определенно ждет только ее.

Комментарий к Диптих 6. Дельтион 1. Desideria carnis

В храме Януса (двуликого бога, с чьим именем связывались начало и конец любого дела), что высился на римском форуме, во время войны не закрывались двери. Империя же вела войны столь часто, что, по легенде, двери оказывались закрытыми всего-навсего два раза за все время существования храма.

Волосатость считалась признаком варварства, а с варварами римляне, как известно, воевали. Женщины предпочитали смолы или сахарные смеси, которые были в ходу еще в Древней Греции – и по всей Азии. Состоятельные женщины удаляли волосы на теле пемзой, бритвами, щипчиками и депиляционными кремами. Древние римлянки предпочитали бороться с нежелательными волосками в бане: распаренная кожа менее чувствительна к боли при выдёргивании волосков.

========== Диптих 6. Дельтион 2 ==========

В первый момент все кажется дурным сном. Еще более дурным, чем до этого. Эмма не двигается, не зная, что теперь ей делать. Она почти свыклась с мыслью о мужчине, но вот перед ней женщина. И утихший было вихрь мыслей и ощущений меняет направление, возвращая прежнюю силу.

Тело женщины, лежащей на кровати, кажется темным, но, должно быть, это из-за освещения и золотых блесток, усеявших кожу. Эмма пытается понять, кто перед ней, но она видела голой лишь одну из женщин в этом доме, а гладиаторы, с кем она мылась в одной купальне, сплошь мужчины. С равным успехом это может быть и рабыня, и госпожа. Волосы убраны под маску, на руках и ногах нет украшений.

Кора?

Эмма содрогается, но быстро успокаивается. Женщина на постели выглядит молодо – во всяком случае, морщин незаметно. Да и разве Аурус пойдет на такое? Ведь это должно быть наказание для непокорного гладиатора, а не для супруги римлянина.

Ласерта?

Эмма помнит рыжие волосы между ног, но женщина лежит на боку, так что невозможно увидеть, что к чему. И Ласерта тоже римлянка. И дочь Ауруса.

Эмма с ужасом думает о Марии или о Регине, ведь не зря же Аурус предлагал ей последнюю. Неужели Регина не сказала бы? Ничем бы не намекнула?

Эмма силится и никак не может вспомнить намеков от Регины, но ей и не дают этого сделать. Кто-то из мужчин отделяется от толпы, подходит и становится рядом. Эмма поворачивает к нему голову.

Это Паэтус. Он снимает маску – белую – и выбрасывает ее прочь. Нос у него все еще слегка припухший. Шальные глаза горят похотливым огнем из-под спутанных волос, упавших на лоб. Сейчас он похож на одного из тех божков, кривляющиеся маски которых развешаны по стенам в домусе. Он подходит к Эмме и становится сзади, горячо дышит ей в шею. Тяжелые руки ложатся на плечи и сжимают их цепкими пальцами.

– Я предлагал тебе оставить папочку в дураках, – шепчет Паэтус насмешливо. – Но ты оттолкнула меня. Я настаивал на максимальном для тебя наказании, но отец не согласился лишить тебя невинности прилюдно. Что ж, две женщины в одной постели – зрелище куда как более приятное. Постарайся, Эмма. От твоих стараний зависит не только твоя судьба.

Он отходит, оставаясь без маски, а Эмма цепенеет, понимая, что только что услышала. При ее отказе они сотворят нечто плохое не только с ней, но и с этой женщиной. Куда уж хуже-то? Да и о каком отказе можно вести речь, разве кто-то спрашивал ее, согласна она или нет?

А потом она понимает кое-что еще.

Ей оставляют ее девственность. Но… как же тогда?

Кто-то касается ее руки, и Эмма встревоженно оборачивается. Перед ней та самая маленькая рабыня. И в руках она держит нечто, похожее на продолговатый кожаный мешок, прикрепленный одним краем к пластине, от которой отходят несколько ремешков. Эмма не понимает, чего от нее хотят. Рабыня протягивает ей этот кожаный мешок, Эмма берет его в руки и чувствует, что он достаточно тяжелый, набит песком или зерном и слегка проминается и сгибается. Она смотрит на него, потом на рабыню. Та понимающе кивает.

– Я помогу.

И она помогает. Забирает предмет у Эммы, прижимает свободной частью пластины к лобку и затягивает сзади ремни. Кожаный мешок остается болтаться спереди. И тогда до Эммы доходит. Как она могла не узнать сразу?!

Для нее не будет мужчины этой ночью.

Она сама будет мужчиной.

Ее оправдывает только то, что она даже не предполагала подобного развития событий.

Эмма сглатывает, но слюны в пересохшем от волнения рту нет. Страх давно прошел, осталась нервозность и стыд перед тем, что на нее станут смотреть. И стыд усиливается с каждым вдохом, потому что ей придется не просто лежать и принимать то, что для нее придумали.

Эмма опускает голову и смотрит на кожаный мешок, изображающий мужскую возбужденную плоть. Она не может называть это членом. Член – это живое. А здесь… фаллос. Может быть, именно для него она запоминала это слово. Боги – знатные шутники. А римляне – умелые мастера. Этот фаллос очень стремится быть похожим на настоящий.