Она снова уходит, а Эмма, пользуясь моментом, воровато оглядывается и, немного помешкав, стремительно прячет свои драгоценности в пустой ствол, на котором сидит. Эта затея пришла ей в голову только что и не слишком-то нравится, но тащить их дальше с собой… Наверняка предстоит драка, а в пылу сражения никто не предскажет, что может случиться. Эмма планирует вернуться, она точно верит, что все получится, а значит, может немного облегчить себе дорогу. Она рискует? Безусловно. Но сейчас вся ее жизнь – один сплошной риск. И ничего с этим не поделаешь.

Закончив со схроном, Эмма наблюдает, как и без того сильно поредевшая группа беглецов становится еще меньше: после тихой беседы с Лилит почти все уходят – кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то оглядывается, кто-то сбегает, не чуя ног. Эмма только усмехается. Регина им не нужна, конечно же, кто бы спорил. Рабыня, ставшая госпожой…

– Итак, осталось нас трое, – подводит итоги вернувшаяся Лилит, за плечом которой маячит угрюмый Робин.

Эмма кивает, но сказать ничего не успевает, слыша:

– Четверо.

Август выходит с другой стороны, за ним следует Галл, гудящий: «Пятеро!», – а еще чуть поодаль держится встрепанный Лепидус, добавляющий: «Шестеро!».

Эмма обходит их всех пристальным взглядом и пожимает плечами, усмехаясь.

– Я пока без ног, – демонстрирует она свои обмотки.

Галл подходит ближе, присаживается на корточки и деловито осматривает Эмму.

– Я бы отдал тебе свои сапоги, – вздыхает он, – но ты же в них утонешь…

Робин почесывает отросшую бороду. Август примеривается к своему единственному сапогу. Лилит молчит. Эмме ни от кого из них не нужно подачек, она просто предупредила о том, что не сможет идти быстро, но вот голос подает Лепидус:

– Мои будут в самый раз!

Он стягивает обувь чуть ли не на ходу и подает Эмме, призывая примерить. У той даже мысли не возникает отказаться, и, пробормотав: «Спасибо», – она с небольшим усилием и большой осторожностью, стараясь не потревожить обмотки больше необходимого, надевает сапоги. Те и впрямь оказываются впору – не исключено, что за счет прослойки мха, но нет абсолютно никакой разницы. Чуть морщась от по-прежнему малоприятных ощущений, Эмма поднимается и начинает расхаживать из стороны в сторону, прислушиваясь к отголоскам боли. Проклятые ноги, почему они так подводят ее?! Разве не хочет она бежать спасать Регину?! Разве не должно ее тело слушаться, а не своевольничать?

– Сам-то как пойдешь? – любопытствует Август, впрочем, без особого сожаления.

Лепидус скалится и демонстрирует давно загрубевшие пятки.

– Я в лудусе постоянно босиком бегал, – хохочет он. – Что мне ваш лес!

И, словно в подтверждение своих слов, он пускается в пляс прямо по острым камням и веткам, усеявшим тропу. Все наблюдают за ним какое-то время, потом Робин спрашивает:

– Сколько их там?

– Около десятка, – отлично понимает вопрос Эмма. – Чуть больше, чуть меньше. Если, конечно, в деревне они были все.

Робин кивает. Снова почесывает подбородок. Опускает ладонь на гладиус, заткнутый за пояс, тем же движением отзывается и Галл, и Лилит. Остановившийся Лепидус поправляет на плече лук. Эмма внезапно очень остро осознает, что у нее-то оружия и нет: кинжал не столь удобен в бою со всадниками, разве что сухожилия коням подрезать на лету, так ведь это подобраться к ним надо. Ладно, с этим разберется потом. Сначала – догнать.

– Двинулись, – командует Эмма, считая, что все успели отдохнуть. Бросает последний взгляд на поваленный ствол, отмечая детали, и первой уходит по тропе.

Комментарий к Диптих 46. Дельтион 1. Qui seminat mala, metet mala

*Мох-сфагнум. Этот мох хорошо впитывает влагу и содержит вещества, убивающие микрофлору нагноившихся ран, царапин, порезов.

========== Диптих 46. Дельтион 2 ==========

Вплоть до самой темноты они упорно бредут извилистыми тропами, по которым, чудится, все сложнее проехать на лошади. Однако чего нет, того нет: всадников догнать не получается. Эмма начинает злиться, спотыкаться и проклинать тот миг, когда решила вернуться в деревню и зачем-то кого-то предупредить. Беглецы бы и сами рано или поздно нашли верный путь, она планировала всего лишь вывести их из города – так вывела ведь! Что дальше-то? А дальше следовало заняться своими делами! Заняться Региной!

Эмма не мнит себя спасительницей и сейчас, вынужденная примерить на себя эту шкуру, откровенно опасается, что не справится. Коснись дело кого-то другого – было бы не в пример легче. Но это все о Регине… И мысль о том, что возможен провал…

Эмма содрогается от холода, прошившего тело острой иглой.

Нет, нет!

Никаких провалов! Никто не умрет – кроме Паэтуса, конечно же. Эмма не допустит.

И она ускоряет шаг, заставляя себя просто идти вперед и верить.

В лесу все еще продолжается зима, и это накладывает свой отпечаток. Дыхание сначала согревает лицо, а потом оседает на щеках противными застывающими каплями. Эмма кутается в паллу, но это слабо помогает. Ноги то и дело напоминают о себе, как и уставшая спина. Глаза плохо видят в темноте. Требуется отдых, но как можно отдыхать, когда…

– Стой! – идущая рядом Лилит вдруг хватает Эмму за руку и силком вынуждает остановиться. В первый момент Эмма смотрит вниз, ища какую-нибудь яму, которую не заметила, затем поднимает голову и медленно выдыхает.

Там, за деревьями, виднеются несколько хорошо различимых огоньков.

Костры.

Эмма выдыхает снова, опускается на холодную мокрую землю и продолжает смотреть. В голове крутится множество вариантов дальнейшего развития событий, но ни один не кажется подходящим. Нельзя нападать, пока не будет понятно, что с Региной. Паэтус – сумасшедший, с него станется сделать что-то похуже того, что он уже сделал. Значит, необходимо понаблюдать. Подождать еще немного. Стиснуть зубы и потерпеть.

Эмма обхватывает руками плечи и чуть раскачивается из стороны в сторону, рассеянно слушая, как подходят остальные. Уставший Август неловко садится рядом с Эммой и утирает пот со лба.

– Дальше что? – негромко интересуется он.

Эмма спиной чувствует угрюмое ожидание. Все готовы послушаться ее, сделать так, как скажет она. А она…

Она ничего не хочет делать.

Ей просто нужно, чтобы Регина была рядом. Живая и здоровая.

Лилит, будто понимая, что прямо сейчас Эмма ничего не решит, говорит вместо нее:

– Понаблюдаем отсюда. Сейчас они еще не спят, нападем – поднимется переполох. Лучше выждать, а потом перерезать по одному.

Мужчины молчат и не спорят, да и Эмма тоже согласна. Она радуется, что кто-то в данной ситуации может хотя бы на время взять на себя ответственность.

А может, вообще лучше отпустить их всех? Регина – это ее женщина. Никто не обязан ее спасать.

Когда она чуть позже говорит об этом Лилит, то в ответ получает такую резкую отповедь, что голова моментально проясняется.

– Дура! – злится Лилит. – Если ты считаешь, что друг может бросить друга…

Она умолкает и отворачивается, будто боится тех слов, что еще могут сорваться с языка. Эмма растерянно хлопает глазами. Она ведь хочет, как лучше… она не хочет подвергать друзей опасности большей, чем подвергла уже.

– Послушай, – мнется она и осторожно кладет ладонь Лилит на спину. – Я…

И ничего, кроме «спасибо», не приходит на ум.

Они еще молчат какое-то время, и это молчание весьма напряженное. Может, оттого, что там, в лагере, бандиты никак не угомонятся. Они пьют, горланят песни и совершенно ничего не опасаются, очевидно, уверенные, что лошади дали им необходимое преимущество. Эмма и сама удивляется, как они сумели так быстро настичь их, но все объясняется тем, что лагерь попросту разбит именно в этом месте – и ни в каком другом. При другом стечение обстоятельств так могло и не повезти.

Бандиты чувствуют себя победителями. До Эммы доносятся хвастливые выкрики и уверения в собственной силе. Видимо, они уже забыли, как быстро бежали при виде полусотни вооруженных рабов. Сейчас они распевают пьяные песни, бьют себя в грудь и клянутся, что победят любое войско, будь оно даже во главе с самим Цезарем. Странно, но о Завоевателе ни слова. То ли ничего не знают о нем, то ли…