Должно быть, люди Завоевателя поселились в Тускуле задолго до событий. Ведь никто не отличит солдата от мирного жителя, если тот одет в простую тунику. А когда пришло время, то город разорвали изнутри.

Эмма пораженно качает головой.

И как только она раньше это не поняла? Ведь все на самом деле так просто!

У нее нет доказательств, но отчего-то и сомнений в собственной правоте тоже нет. Будто понимание снизошло откуда-то сверху и укрепилось в голове так, словно всегда там было. Эмма усмехается, говоря себе, что при случае обязательно спросит Завоевателя, правда ли все это, потом поддергивает паллу и, продолжая постоянно оглядываться и прислушиваться, выскальзывает на улицу, оставляя лудус позади.

Тускул продолжает жить. Без приключений добравшись до рынка, Эмма смешивается с немногочисленной толпой, стараясь ни на кого не засматриваться. Тихие разговоры, бродящие от человека к человеку, помогают ей понять главное: город не разрушен, а превращен в греческий порт, в который вот-вот придут военные корабли. Солдаты с них потянутся вглубь Рима, и вот тогда Цезарю не жить.

Продолжая греть уши, Эмма перебирается от прилавка к прилавку, для отвода глаз делая вид, что приценивается к товарам. В какой-то момент она понимает, что добралась до места, где обычно сидела Алти, и вытягивает шею, оглядываясь в поисках гадалки.

Алти нет. Что-то ухает внутри у Эммы и опускается вниз. Вряд ли жалость, но… Алти помогла, когда Эмма в том нуждалась. Можно долго рассуждать, кто прав, а кто виноват, но дело сделано – и сделано наилучшим образом. Эмма не пожелала бы Алти смерти. Где же она все-таки?

Эмма продолжает бродить и слушать, а жители – торговать и болтать. В воздухе нет уныния и гнева, разве что богатых горожан стало поменьше, в основном заметны лавочники и греческие солдаты. Последние ведут себя абсолютно спокойно, погромов не устраивают, даже что-то покупают.

Когда становится понятно, что нового уже никто ничего не скажет, Эмма расправляет плечи и отправляется в порт. Спокойствие, царящее на улицах Тускула, позволяет ей особо не скрываться в тенях и между домами, хоть она и соблюдает известную осторожность. Душу греет надежда все же столкнуться с Завоевателем: ведь он должен быть где-то здесь, неподалеку.

Ближе к порту солдаты начинают попадаться навстречу чаще, а вот количество простых горожан неуклонно уменьшается. Вероятно, Завоеватель велел не пускать граждан близко к кораблям. И верно: как Эмма ни старается стать незаметной, греки останавливают ее. Сердце на мгновение замирает от грядущих перспектив, рука под паллой быстро нащупывает кинжал. Греков всего двое. Можно попробовать отбиться.

– Куда идешь? – коверкая слова, спрашивает тот солдат, что повыше и пошире в плечах. Второй становится рядом с ним, внимательно глядя на Эмму. Оба они вооружены копьями, а за спинами у них развеваются черные, подбитые серебряной нитью, плащи.

Эмма смотрит сначала на одного, затем на другого и не видит в них угрозы. Не чувствует ползущее по коже предчувствие битвы.

Решение ложится на язык само, Эмма даже не успевает прикинуть, не обернется ли сказанное против нее.

– К мужу.

Греки понятливо кивают, переглядываясь: то ли и впрямь многие местные римлянки мужей в порту ищут, то ли просто выражение лица Эммы не подсказывает им о вранье. Так или иначе, но они расступаются, и Эмма свободно проходит, облегченно выдыхая, когда оказывается на достаточном расстоянии.

И обмирает, слыша вдогонку:

– Как звать твоего мужа?

Только одно имя приходит на ум, заглушая собой бешеный стук крови в висках.

– Наута, – бросает Эмма через плечо как можно небрежнее. – Может, слышали?

Ответом ей служит немедленный смех и какой-то комментарий на греческом. Тон не дает усомниться: местные римлянки действительно ищут мужей в порту. И всех их зовут Наута.

Греки не чинят препятствий, очевидно, сочтя Эмму за очередную полюбовницу пирата, и она пользуется своим положением, чтобы ускорить шаг. Кровь отливает от головы, дышится легче. Эмма шагает широко и давит в себе неуемное желание обернуться. Ни к чему. Нужно сделать дело и уходить.

В порту довольно пустынно, у пристани покачиваются на волнах лишь два корабля, и ни один из них Эмме не знаком. Мелькнувшая досада быстро сменяется пониманием: греческие солдаты явно знают Науту и не остановили спешащую к нему женщину, заявив, что объект ее вожделения не в Тускуле. Значит…

Эмма останавливается перед первым кораблем и запрокидывает голову, пытаясь разглядеть, кто там суетится на палубе. Некстати вышедшее из-за туч солнце мешает, и даже приложенная ко лбу ладонь положение не спасает. Эмма злится и щурится до тех пор, пока чья-то рука не ложится ей на плечо.

– Милашка, ты ли это?

Наута за спиной у нее выглядит уставшим и похудевшим. Вечная щетина превратилась в полноценную бороду, глаза запали и кажутся еще более светлыми, чем обычно. Вместо привычных штанов на нем римская туника, и она ему совершенно не идет.

– Я, – выдыхает Эмма с облегчением. Краем глаза видит направляющихся к ним солдат и, недолго думая, обвивает руками плечи Науты, оставляя на его обветренных губах звонкий поцелуй.

– Я так соскучилась по тебе, красавчик! – преувеличенно громко восклицает она, стремясь добиться нужного эффекта. – Пойдем-ка к тебе!

В первое мгновение во взгляде Науты плещется лишь одно недоумение, но он быстро понимает, что к чему, и натягивает широкую улыбку, смеясь. Пользуется случаем и снова целует Эмму, пытаясь пошуровать языком у нее во рту, затем без особых усилий подхватывает ее на руки и отправляется к сходням. Эмма старательно играет роль и хихикает, прижимаясь к нему, одним глазом наблюдая за реакцией греков. Те, убежденные, что стали свидетелями очередной любовной встречи, равнодушно отворачиваются. Но с рук Науты Эммы все равно соскакивает только перед лестницей в трюм.

– Туда, – отрывисто велит она, и Наута молча кивает. Свистит своим матросам, что-то объясняет им жестами и спускается вниз первым, откуда подает Эмме здоровую руку. Она не отказывается от помощи: в трюме почти полная темнота, и сломать себе что-нибудь ей не хочется абсолютно.

– Я пришла за кораблем, – сходу начинает Эмма, стараясь говорить тихо.

Наута отступает от нее на пару шагов, возится где-то, чем-то шуршит. Через пару вдохов нехотя загорается масляная лампа, и теперь хотя бы видно, что к чему.

Эмма оглядывается.

Трюм забит ящиками и мешками. Что в них? Еда? Оружие? Одежда?

– Горожане гудят, что рабы сбежали, – Наута щурится, глядя на Эмму. – Что ж корабля-то не дождались?

Он качает головой и разводит руками, хочет что-то добавить, но Эмма его опережает:

– Завоеватель пришел в город раньше, чем планировалось. Пришлось соображать на ходу. Остаться мы не могли, сам понимаешь.

Наута удивленно присвистывает, потирая подбородок.

– Ты знала о планах Завоевателя?

В голосе его слышится неприкрытое живое любопытство, вот только Эмма не собирается вдаваться в подробности.

– Корабль все еще нужен, – хмурится она. – Не прямо сейчас, но нужен. Как долго ты будешь стоять в порту?

Наута отвечает не сразу. Снова отходит в сторону, зачем-то изучает старую, местами прорванную, карту, разложенную на хлипком столе.

– Так вот сколько скажут, столько и буду стоять, красавица. Я теперь человек подневольный, – он громко хмыкает, явно видя что-то смешное во всем этом. – Сказано – не уходить никуда, вот и не ухожу. Жду чего-то.

А теперь он раздражен. Притопывает ногой и постукивает по карте указательным пальцем.

Эмма наблюдает за ним, потом достает мешочек с кольцами и протягивает.

– Дождись нас, – просит она.

Наута хмурится, берет мешочек и залезает в него. Снова присвистывает, спрашивая:

– Кого ограбила, любимая?

– Дождись нас, – повторяет Эмма. – Я найду способ привести остальных. Нужен будет корабль. Ты обещал.

– Я обещал – я слово держу, – огрызается Наута, на ладони которого переливаются в неверном свете лампы три кольца, два из которых украшены камнями. Наута прикасается к ним кончиком крюка, разглядывает и едва ли не обнюхивает. Потом поднимает голову.