Робин подступает ближе к новому знакомому и заглядывает ему прямо в глаза.
– Ступай, куда шел, – отчетливо повторяет он и ловко уворачивается, когда охотник поднимает на него руку. Зато удар Робина точен и попадает прямиком в цель. Эмма морщится – отнюдь не сочувственно, – глядя, как охотник, вопя и причитая, валится наземь, зажимая ладонями пах. Разумеется, будь это честный поединок или хотя бы схватка на арене, Робин нашел бы другой способ показать, как больно бьет его кулак. Но в данной ситуации некогда искать варианты.
Парень катается по земле и продолжает вопить, а на его вопли откуда-то из глубины леса слышатся другие крики, и они явно приближаются. Эмма, пригнувшись, собирается бежать, однако Робин хватает ее за руку.
– Они нас найдут. Или выдадут римлянам.
Парень покрывает их грязными ругательствами, завывая и обещая добраться и свернуть шеи. Эмма окидывает его быстрым взглядом и встряхивает головой.
Робин прав, конечно. Не стоило пускать в ход кулаки, но что уж теперь… Да и не вести же его с собой. У него вон, как выясняется, и друзья есть.
– Ладно, – выдыхает Эмма, не испытывая ничего, кроме глубокого отвращения. К счастью, Робин все делает сам. Достав кинжал, он улучает момент, когда парень перекатывается на четвереньки, и наваливается ему на спину, одним ловким движением взрезая горло. Эмма морщится, но смотрит, на какой-то момент забывая, что этим все не закончится. А потом резко разворачивается навстречу подбегающим мужчинам. Тех трое, и это лучше, чем десять, но все-таки ничего особо хорошего.
– Они прикончили его! – возбужденно орет первый, толстяк в видавших виды штанах. В руке у него топор, и он явно собирается его метнуть. Эмме некогда разглядывать остальных, она выхватывает из-за голенища кинжал и бросается на противника, планируя одним точным ударом покончить с ним. Краем глаза видит, что Робин возьмет на себя оставшихся двух, и разворачивается на пятке, уходя от чужого замаха. Топор со свистом пролетает над головой, а правый сапог рвется, и Эмма запинается, чуть не падая лицом в грязь. Толстяк ожесточенно пыхтит, хватая Эмму за плечо, но ладонь у него потная, и пальцы соскальзывают. Эмма, прыгая на одной ноге, снова разворачивается и с силой всаживает кинжал туда, куда дотягивается: в живот. Толстяк визжит, но это ничего не значит: прослойка сала позволит ему бегать еще довольно долго. Эмма отлично это понимает, а потому не останавливается на достигнутом. Проскользнув сбоку от противника и очутившись у него за спиной, она вбивает кинжал между лопаток и пытается опрокинуть толстяка, однако не так-то это просто: тот живуч и вертится, хоть и вяло, пытаясь скинуть Эмму с себя. Она вцепляется ему в волосы, ногами обхватывая подобие талии, держась крепче, и повторяет то, что сделал Робин с первым охотником. Кровь хлещет из перерезанной шеи, толстяк булькает, нелепо взмахивая руками, и, наконец, грузно падает на колени. Эмма соскакивает с него и отпрыгивает в сторону, вертя головой, смотря, нужно ли помочь Робину. Дыхание сбито, и требуется время, чтобы привести его в норму. Робин как раз заканчивает с одним своим противником и бросается ко второму, который пытается убежать. Не тут-то было!
Вскоре в лесу вновь воцаряется тишина.
Робин возвращается, шумно выдыхает, садится на корточки и несколько раз втыкает кинжал в землю, очищая лезвие. Эмма следует его примеру, а потом говорит:
– У тебя кровь на лице.
– У тебя тоже, – не глядя, отзывается Робин.
Трудно не запачкаться, делая то, что сделали они.
Трупы остаются на съедение диким зверям, а Эмма с Робином спешат обратно в деревню, по пути прикидывая, как лучше поступить. Эмма считает, что надо уходить, а Робин говорит, что это были всего лишь охотники, а не римляне.
– Римляне могут кружить где-то неподалеку, – упорствует Эмма. – Что если они слышали крики?
– Значит, мы точно не успеем уйти! – сердито восклицает Робин, и видно, что он расстроен. Нет в этом ничего удивительного. Смерть следует за смертью. Редко кого это радует.
Эмма замолкает, понимая, что сейчас его не переспорит.
Были ли это и впрямь охотники или же их добыча – это чужие головы? А что, наемники тоже могут бродить по лесам. Правда, кто бы сейчас их послал на поиски… А если они искали Августа?
Эмма может только выдохнуть: хорошо, что она пошла с Робином, а не с кем-то другим. Два гладиатора – это все же сила, как бы там ни было. Не научись она в лудусе нужным приемам…
Мысль улетает на середине, когда Эмма обо что-то спотыкается. В сердцах выдохнув резче, чем собиралась, она останавливается и со злостью стаскивает сапоги, успевшие превратиться в две раскисшие лепешки. Подумать только, а она ведь так на них рассчитывала!..
Кинжал из-за голенища отправляется за пояс. Робин уже маячит где-то далеко за деревьями, и Эмма открывает рот, чтобы окликнуть его, но вдруг какой-то блеск под ногами, ровно там, где она споткнулась, привлекает внимание. Она, оглядевшись, опускается на корточки и ладонью раздвигает нагромождение корней, мха и старых грязных листьев.
В первый момент кажется, будто глаза подводят. Эмма тщательно моргает, потом еще раз и еще. Снова оглядывается в ожидании, что вот-вот кто-то набросится на нее со спины, потом наклоняется ниже.
Нет, все верно.
Эмма не может сдержать странную, рвущуюся на губы, улыбку.
Клад. Она нашла клад. Если бы не почившие смертью храбрых сапоги…
Как можно скорее она раскапывает землю и с внезапной жадностью смотрит на ветхие тряпицы, явившие миру богатство, в них когда-то завернутое. Там много золотых и серебряных монет, а на самом дне схрона лежат кольца и перстни разных размеров, с камнями и без – штук двадцать, не меньше.
У Эммы трясутся руки, когда она касается клада. Найти такое… о, если бы она еще верила в богов, то посчитала бы, что они взглянули на нее все разом – и захотели поощрить. Но веры нет, а значит, это простая удача.
Эмма поднимает голову и смотрит, не возвращается ли Робин. Делиться с ним – по крайней мере, в этот момент – ей не хочется, хотя она и прекрасно понимает, что все равно станет ему помогать, когда они выберутся из этой передряги: уже слишком давно они стали друг другу близкими людьми. Но сейчас ей больше нравится думать, какой дом она построит для них с Региной на севере: золото, как и серебро, ценится везде. Переплавить же монеты не составит труда. Осталось решить, как перетащить их в деревню незаметно для остальных.
Эмма лихорадочно осматривается в поисках хоть какого-нибудь ориентира. Как назло, взгляд ни за что не цепляется, и, видимо, придется прямо сейчас забирать все это богатство с собой. Эмма прикрывает глаза, решая, и кидает сапоги прямо на клад, закрывая его ими. Дорогу она помнит, да и они с Робином успели протоптать пусть не слишком заметную, но все же тропу. Значит… Значит, она вернется сюда ночью. Вместе с Региной. И вдвоем они решат, что делать дальше.
Неожиданная находка выбивает из головы сожаления о содеянном, Эмма уже почти не вспоминает о напавших охотниках. И только фраза Робина, которого она все же догоняет, возвращает ее на твердую землю.
– Кто-то шел за нами? – с легкой тревогой интересуется он.
– Нет, – говорит Эмма, а сама думает, кем был тот человек, что закопал здесь свои сокровища. Были ли это все его драгоценности, весь запас на черный день? Или какой-то богатей, сбегая от преследования, решил потом забрать часть своего богатства?
Робин снова что-то говорит, и Эмме приходится переспрашивать. Она морщится, приказывая себе перестать отвлекаться. Ночью. Она обо всем подумает ночью.
– Что?
– Сапоги, – повторяет Робин. – Ты босиком. Что случилось?
Эмма переводит взгляд на грязные ноги и шевелит большими пальцами.
– Случилось то, что случается со старой обувью, – улыбается она. – Они порвались. Я их выкинула.
Внутри у нее легко. Ей кажется, что такая находка – это знак. Знак, что дальше все будет хорошо и еще лучше.
