Вот Мария и Давид, о чем-то переговариваются, лица у обоих расслабленные.

Вот Галл, что-то сосредоточенно жует, а Лепидус бродит вокруг него и придирчиво оглядывает.

Вот Белла, сидит, прижавшись спиной к дереву, со скрещенными на груди руками и почти не моргает.

Вот…

– Держи, – подбежавший Неро протягивает Эмме горбушку черствого хлеба и дружелюбно улыбается. Эмма хочет отказаться, но он хмурится и не слушает возражений. Маленький герой… Эмма благодарно кивает ему и разламывает хлеб, половину передавая Регине. Неро наблюдает за ними исподлобья, потом ощутимо расслабляется, едва Регина откусывает от своей порции.

– А ты? – спрашивает Эмма обеспокоенно.

Неро подпрыгивает.

– Я уже поел, – в доказательство он хлопает себя по животу и, чуть помедлив, робко добавляет: – Можно посидеть с тобой?

Он выглядит таким маленьким и беззащитным. Эмма приподнимает руку, под которую Неро тотчас же ныряет. Регина скользит по нему равнодушным взглядом и отворачивается, не спеша, впрочем, уходить. Неро, будто ощутив холод, жмется к Эмме с другой стороны, пытаясь спрятаться у нее подмышкой. Эмма укоризненно качает головой и молчит. Регина не обязана любить мальчишку, в самом-то деле.

Она крепче прижимает к себе обоих и целует сначала Неро – в макушку, а потом Регину – в висок.

Они просто должны держаться все вместе.

По крайней мере, пока что. А через неделю Наута наверняка подгонит корабль.

Он обещал.

Комментарий к Диптих 41. Дельтион 1. Qui ventum seminat, turbinem metet

С китайским новым годом!))

Продолжение - 14 февраля.

========== Диптих 41. Дельтион 2 ==========

Лесная деревня не выглядит деревней: скорее, это похоже на маленький, очень маленький городок. Дома тут – все десять – сложены из камня, а потому ничуть не покосились, хотя, судя по окружающей обстановке, люди их оставили очень давно. Эмма молча оглядывает покрытые мхом и влагой стены, окна и двери, прикидывая, на сколько беглецам придется здесь задержаться.

– Пятьдесят шесть, включая детей, – тихо говорит Робин. Он все еще держит на руках малышку Ласерты, греет ее на груди.

Эмма поворачивается к нему.

– Что?

– Пятьдесят шесть людей, – повторяет Робин. – Я посчитал всех.

Эмма не может сдержать потрясенный вздох. Так мало?! Ведь их было… Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Абсолютно никакого. И не так уж это и мало! Пятьдесят шесть… Всех их надо накормить и обогреть.

И оставить в живых.

– По крайней мере, домов хватит, – бурчит Август. Он остановился в паре шагов от Эммы и посматривает на нее очень внимательно, но первым разговор не начинает. Ждет.

Эмма вздыхает и качает головой. Потом делает Робину знак удалиться и обращается к Августу:

– Как ты…

– А куда мне было деваться? – мгновенно понимает все тот. – Бежать? Я давно уж не бегун, – со смешком он указывает на деревянную ногу. – Собирался, конечно, со временем двинуться дальше, а пока перезимовал бы здесь, благо спать есть где, да и с едой все в порядке. Пусть не слишком разнообразно, зато мясо.

Эмма не спешит уточнять, что за мясо водится в здешних местах, но это уже само по себе радует: запасы, взятые из Тускула, рано или поздно подойдут к концу, а в здешних погребах и кладовых – если таковые имеются, конечно – вряд ли что-то сохранилось.

– Так вот я тут и жил, – продолжает меж тем Август, – пока сегодня ночью, встав по нужде, не увидел вдали огни. Сразу сообразил, что к чему, и понял, что надо помочь.

Эмма хотела бы вознести хвалу богам за то, что все сложилось именно так, а не иначе, но кого ей благодарить, если небеса пусты?

– Что это за деревня? – снова оглядывается она, не будучи уверена, что получит ответ, но Август знает, что к чему.

– Первые поселенцы обосновались здесь. Тогда еще не было Тускула, да и сам подступ к морю был не слишком-то удачен, насколько я знаю. Лес тоже еще не разросся до нынешнего состояния, так что люди какое-то время жили в этих домах, а после начали спускаться вниз, к воде. Здесь же все оставили, и теперь нам это пригодилось, смею полагать.

Август снова хмыкает, приглаживает отросшую бороду, медлит, а потом все же спрашивает:

– Почему так рано? Вроде же должно было все произойти на солнцестояние.

Что Эмма может на это ответить?

Она пожимает плечами, следя за тем, как беглецы разбредаются по домам, выбирая себе ночлег: еще самый разгар дня, но устали все без исключений. Регина и Лилит сталкиваются у входа в крайний дом, топчутся пару мгновений друг перед другом, потом вместе заходят внутрь.

– Завоеватель решил выдвинуться раньше. Причины мне неизвестны.

Это должно злить, но отчего-то не злит совершенно. Возможно, Эмма просто сильно устала. Возможно, полноценный гнев нахлынет приливной волной завтра. Все возможно… А сегодня есть заботы поважнее, чем поносить от души Завоевателя и его решения.

Август издается непонятный звук, потом прочищает горло.

– Мало людей, – озвучивает он то, что Эмма оставила под сердцем. – Где остальные? Струсили в последний момент? Или проспали все веселье?

Эмма морщится и машет рукой.

– Если бы знать…

Она умолкает, гадая, что же будет теперь с теми, кто остался в Тускуле. Первое время их никто не тронет, не до того, но потом… Если у Завоевателя ничего не получится, если его армию вышибут из города… тогда римляне двинутся на поиски сбежавших, а тех, кто не сбежал, будут пытать, чтобы вытащить сведения. А понять, что за неимением корабля рабы двинулись в лес, не так уж и сложно. Как и догадаться, кому удобнее отомстить.

– Сколько у нас времени, как ты думаешь? – порывисто спрашивает Эмма, не глядя на Августа. Она все еще следит за тем, как деревня наполняется звуками и жизнью. Вот кто-то уже тащит в дом деревяшки, пусть и промокшие от снега и дождей: внутри наверняка есть печи или камины, а если и нет, то ничего не помешает развести костер прямо посреди дома, ведь нужно будет как-то греться. Эмма по-прежнему опасается, что дым будет заметен издалека, но надеется, что по первости он будет принят за костры армии Завоевателя. А уж потом… потом они пойдут дальше.

Август мычит что-то нечленораздельное, потом выдыхает:

– Дня три, не больше. Во всяком случае, я бы не стал так рисковать и оставаться тут.

Эмма сокрушенно мотает головой.

– Наута приведет корабль только к солнцестоянию, а это неделя.

Все она понимает. И со всем согласна. Вот только… Куда им идти-то? Римляне везде. А на них – все еще рабские метки. Никто не выпустит их, единожды поймав. Путь есть только в порт, но без корабля там делать нечего…

Август грустнеет вместе с Эммой, потом выпаливает:

– Ладно, поглядим, что там впереди. Пока надо эту ночь пережить. Дозорных назначь. Хотя я сам, я этих шалопаев лучше знаю.

Тон его становится ворчливым, и благодаря этому натянутая тетива внутри Эммы рвется, и становится легче дышать.

– Я рада, – твердо и уверенно сжимает она ему предплечье, без сомнений заглядывая в глаза, – что ты здесь. Очень рада.

Это нужно было сказать. Она не хотела прощаться с ним так, как все же простилась. И вот ей дан шанс все исправить.

Август хмыкает.

– Еще бы ты была не рада, – отшучивается он и продолжает уже серьезно: – Я не держу на тебя зла, Эмма. Я сделал то, что должен был. Как и ты. И мы оба получили по заслугам.

Он кивает и уходит, говоря, что принесет добытое мясо, чтобы состряпать суп на обед. Эмма смотрит ему вслед, удивляясь, как он, с его-то ногой, еще может охотиться. Впрочем, чтобы сплести силки, много сил не требуется. А у них ведь и оружие есть…

Внезапно дают о себе знать ноги. С непроизвольным стоном Эмма поджимает сначала одну, затем вторую, затем, не выдержав, садится прямо на землю и стаскивает обувь. Подошвы красные, стертые, кое-где сочится кровь. Эмма осторожно трогает вздувшуюся горячую кожу пальцем и кривится, понимая, что завтра все будет гораздо хуже. Как же не вовремя!