– Я должна извиниться, – морщит она нос. – Ты, вероятно, хотела, чтобы та женщина тебе погадала?

Эмма внимательно смотрит на нее. Откуда Габриэль известно, что Алти – гадалка? Может, она просто просила подаяние?

– Она мне уже гадала однажды, – спокойно отвечает Эмма. – Мне не понравилось.

Кто-то проходит мимо, заразительно громко смеясь.

Габриэль поправляет тунику, затем проводит рукой по чуть растрепавшимся волосам.

– Гадалки редко говорят что-то хорошее, – вздыхает она. Осматривается и, покачивая головой, продолжает:

– Мне однажды нагадали, что я умру молодой.

Эмма ждет продолжения, но Габриэль идет и с любопытством смотрит по сторонам, будто бы в Греции нет таких рынков. Тогда приходится спрашивать самой:

– И что, госпожа?

– Я и умерла, – смеется Габриэль, округляя глаза и следя за реакцией Эммы. А та вспоминает рассказ Алти и думает, что все они в этой Греции какие-то странные.

Время движется к полудню, народу прибавляется, становится сложно лавировать между прилавками и покупателями. Габриэль останавливается то тут, то там, заглядывается на одежду и безделушки. Эмма нервничает, она хочет уйти по своим делам, но что-то удерживает ее здесь. Что именно? Это она узнает позже, когда они возвращаются с рынка, и мимо проходит отряд солдат. Габриэль провожает их долгим внимательным взглядом и задумчиво произносит:

– Ты веришь в то, что Завоеватель скоро придет сюда?

Эмма напрягается в тот же момент, хотя и так не была особо расслаблена. Разговоры о Завоевателе с женщиной, которая не вызывает доверия, опасны.

– Я думаю, что это не мое дело, госпожа.

Габриэль с интересом косится на нее, потом вдруг прибавляет шаг и оказывается впереди Эммы с тем, чтобы развернуться и преградить ей дорогу.

– Сдается мне, ты кокетничаешь, – уверенно заявляет она, скрещивая руки на груди.

Эмма приподнимает брови. Внутри все резко обрывается.

Она не готова вести подобные беседы с гречанкой. Даже если предположить, что она может знать о Завоевателе больше остальных.

– Это – неприятная тема, госпожа, – вежливо говорит Эмма, осторожно лавируя между нужными словами и рискованными. – Полагаю, лучше ее обсудить с теми, кто имеет к ней отношение.

Габриэль щурится, не отрывая взгляда от лица Эммы, потом понимающе хмыкает.

– Конечно, конечно, – протяжно отзывается она, и вскоре они вновь движутся к лудусу: Аурус поселил сказительницу там, поближе к себе, словно это зачтется ему в конце пути.

Эмма поглядывает на молчащую Габриэль и гадает, как бы так выяснить, что ей известно на самом деле. Но спрашивать в лоб нельзя. Стоит подключить Лилит. Или Беллу. Да, определенно.

В воздухе отчетливо пахнет подступающей зимой. Эмма дышит полной грудью и понемногу расслабляется. Быть может, все ее подозрения – всего лишь подозрения. А остальное – всего лишь совпадения. Так бывает. Почему не сейчас? Почему не с ней?

Но у самого входа в лудус хорошему настроению приходит конец. Окончательный.

За два шага до ворот Габриэль снова чуть опережает Эмму и поворачивается к ней.

– Очень плохо, что Завоеватель – не твое дело, – с нажимом произносит она так, будто что-то знает, вот только не рискует сказать об этом открыто. Словно ждет от Эммы первого шага. Но Эмма не собирается подставляться.

– Я всего лишь рабыня, – отвечает она так спокойно, как только может, хотя мороз по коже пробирает до костей. – Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, госпожа.

Возможно, это ловушка. Да, наверняка так и есть, иначе зачем бы этой Габриэль так упорствовать в деле развязывания Эмме языка? Чего на самом деле хочет от нее эта женщина?

На ум приходит нелепая мысль, что Габриэль интересуется ею в плотском плане, но Эмма отмахивается. Такой известный человек, как греческий автор, может получить кого угодно, зачем ей неизвестная рабыня из римского города? Нет, тут что-то другое. Определенно. Иначе Завоеватель не всплыл бы в разговоре.

Габриэль закладывает руки за спину. Округлое лицо ее лучится удовольствием.

– Я хочу знать твое мнение по поводу того, что происходит сейчас в Риме, – кивает она. – Я ведь из Греции. Как и Завоеватель. И я помню, что ты нелестно отозвалась о моей пьесе. Быть может, ты таким образом мстишь мне за то, что происходит с твоей страной?

Она небрежно пожимает плечами.

Эмме эта логика кажется странной. Как она может мстить простому человеку за войну, развязанную его соотечественником?

– У тебя хорошая пьеса, госпожа, – говорит она правду. – В тот раз я просто не рассмотрела ее как следует, потому что была занята своими мыслями.

Только правда и ничего, кроме нее.

Габриэль явно льстит признание, это видно по выражению ее лица. Она довольно улыбается и покачивается с пятки на носок. Многие ее движения выдают в ней избыток молодости, хотя поначалу Эмме казалось, что гречанка намного старше ее. Теперь же, при более близком знакомстве заметно, что, скорее всего, она возраста Регины.

– Что ж, если моя пьеса тебе понравилась… Часть дела, считай, сделана! Но ты так ничего и не сказала мне про Завоевателя. Чего ты боишься?

Эмма и не думает отвечать на столь очевидный вопрос.

Тогда Габриэль наклоняется вперед и заговорщически шепчет:

– Я никому не скажу о нашем разговоре. Можешь мне верить.

Эмма пытается не усмехаться.

Всем в Тускуле можно верить. Но некоторым – только один раз.

– Многие считают, что он несет с собой чуму** и оттого так опасен, – Габриэль продолжает улыбается, однако в глазах ее веселья больше нет. Эмма видит, как они серьезны.

Что ей нужно ответить? Почему она так настойчива? Неужели не понимает, что, как минимум, такие беседы не ведутся на улице средь бела дня?

Эмма расправляет плечи, гадая, как избавиться ей от столь назойливого внимания.

За спиной Габриэль медленно открываются ворота в лудус.

========== Диптих 38. Дельтион 2 ==========

Большую часть времени Эмма проводит в подозрениях. Ей чудится, что вокруг плетутся заговоры, и она – их центральная часть. От брошенных взглядов она ежится, от окликов – вздрагивает, по ночам по-прежнему почти не спит и постоянно оглядывается, чтобы не быть застигнутой врасплох.

– Что с тобой? – недоуменно спрашивает Регина, когда Эмма впервые за все время отказывает ей в близости. – Что происходит?

Эмма мямлит что-то о том, что нехорошо себя чувствует, и Регина верит – или делает вид.

– Надо сходить к Студию, – озабоченно говорит она и касается губами лба Эммы, проверяя, нет ли жара. – Тебя никто не кусал? Какое-нибудь насекомое?

– Наверное, кровь скоро пойдет, – вымученно улыбается Эмма, не признаваясь в том, что последнее время мечтает просто выспаться, не думая ни о Паэтусе, ни о Габриэль, ни о проклятом Завоевателе, который все никак не доберется до Тускула.

Начавшиеся Брумалии Аурус знаменует шикарным пиром, на который приглашены все знакомые Эмме лица. Вместе с другими гладиаторами она стоит у стены в истекающем запахами еды и питья атриуме и сквозь дым, поднимающийся от курилен, разглядывает гостей.

Вот Дис. Он лениво развалился на триклинии, поедает виноград и делает вид, что очень им увлечен, а на самом деле внимательно следит за всеми. Эмме приходится поспешно отводить взгляд, едва римлянин поворачивается к ней.

Вот Лупа. Ее беременность уже трудно скрыть, и Эмма знает от Лилит, что бывшая хозяйка мало где появляется, однако сегодня она вполне бодра и оживленно болтает с Ласертой. Возможно, они обсуждают детей.

Вот Сулла. Он проходит вместе с Аурусом мимо Эммы, и та слышит обрывок разговора:

– …рабы волнуются. Ждут Завоевателя…

– …ничего удивительного. На их месте и ты бы ждал…

Мужчины уходят, а Эмма расправляет плечи и замирает ненадолго.

Рабы действительно волнуются. Недавно заглянувшая в лудус Белла поведала об этом лично Эмме и спросила, может ли та как-то их успокоить. А что может сделать Эмма, которую и саму трясет от разного рода переживаний?