Занавесь в комнату Робина плотно задернута. Еще не дойдя, Эмма уже слышит женский смех и невольно замедляет шаг. Сердце снова принимается биться о ребра. Немного подождав, Эмма осторожно заглядывает в щель между занавесью и стеной и отшатывается назад в смятении, когда видит, как Робин, стоя спиной к проему, принимается разматывать свой набедренник, а потом, уже обнаженный, шагает вперед и склоняется над женщиной, призывно протягивающей к нему руки с кровати.

Эмма чувствует, как сердце проваливается куда-то вниз.

У этой женщины глаза, волосы и лицо Регины.

Потому что это и есть Регина.

Эмма не хочет видеть, что будет дальше. Ее щеки пламенеют в смущении и странном гневе. Она поспешно отступает в тень, немного выжидает, а потом бегом бежит к себе. Врывается в свою крохотную каморку, в которой снова чадит кем-то зажженный светильник. Эмма останавливается и просто смотрит на кровать.

Там лежит кусок плотной темной ткани, а поверх нее – туника светло-серого оттенка. Эмма смотрит на нее, очень долго, а потом тихо смеется, хотя нет в этом ничего смешного. Она хочет сбросить принесенные ей вещи, но вместо этого аккуратно перекладывает их на пол и сама ложится на постель.

Не был ли это еще один хитрый и изощренный способ со стороны Регины показать ей, что в этом лудусе она действительно никому не нужна?

Эмма переворачивается на спину и долго не может заснуть. По неровному потолку бегают прихотливые тени от светильников, мерцающих в галерее, то и дело доносятся смех и голоса гладиаторов, еще не разошедшихся по своим комнатам. Мимо комнаты постоянно кто-то ходит.

Робин говорил, что женат. Что у него есть сын.

Эмма все еще созерцает потолок.

И, очевидно, у него есть Регина.

Эмма закрывает глаза.

Ее ли это дело?

Жизнь продолжается. Лудус не ждет, пока она привыкнет.

Ей просто надо с этим смириться.

Комментарий к Диптих 3. Дельтион 2

В скальдической поэзии приняты поэтические синонимы — хейти и непрямые упоминания о предмете — кеннинги.

Молитва Эммы Одину - источник: Галина Красскова, “Северная традиция: боги, обычаи, обряды и праздники”.

Норны - три женщины, волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. Являются гранью транскультурного образа мойр.

Гладиаторов в Риме действительно держали на особой – ячменной – диете.

========== Диптих 4. Дельтион 1. Igni et ferro ==========

Igni et ferro

огнём и железом

Все оставшееся время до первого боя с настоящим противником Эмма намеренно изматывает себя тренировками. Август не нарадуется на нее и ворчливо подбадривает, а иногда даже участливо интересуется, не устала ли она. Но всякий раз Эмма, сдувая с лица упавшие на него пряди волос, мотает головой.

Не устала.

От тренировок – не устала.

От тайны, которая вовсе не тайна, – да.

Она хранит ее все это время и не выдает Робину, продолжая общаться с ним как ни в чем не бывало.

Если закрыть глаза, то ничего не будет напоминать Эмме, что она – рабыня. С ней хорошо обращаются, ее кормят и поят, ей позволяют гулять – по арене лудуса, но все же – и не заставляют мерзнуть по ночам. Робин учит ее римскому языку, а Август – приемам боя. Мария делится историями из жизни, а в молельной никто не запрещает взывать к северным богам. Наута оказался прав полностью: это счастье – попасть к такому хозяину, как Аурус. Да и в принципе жизнь гладиатора в Тускуле не так уж плоха.

Если вообще можно назвать рабство не такой уж плохой вещью.

Эмма неистово избивает деревянный столб на арене и думает, как скоро ее поймают, если она выйдет за пределы лудуса.

Она не дура. Она знает, что у Ауруса есть обученные люди, которые следят за гладиаторами день и ночь. Она видит их на кухне, возле арены, в галереях и около купален. Эти люди пытаются слиться с остальными, но у них не очень хорошо получается. Возможно, из-за того, что они ни с кем не общаются. И один из них обязательно оказывается рядом с Эммой, когда она достаточно близко подходит к запертым воротам.

Эмма останавливается, давая себе передышку. Пот заливает глаза, на ладонях – кровавые мозоли. Забинтованные запястья все равно выворачиваются и болят. Кожа на подошвах огрубела настолько, что можно ходить по острым камням и не бояться пораниться: в тех сандалиях, что выдали ей, неудобно тренироваться, приходится снимать.

Эмма все еще думает о побеге – но вяло, потому что нет причин, чтобы подставляться под наказание или даже под смерть. Со слов отца и Бьорна она всегда верила, что римское рабство – наихудшее из того, что может испытать на себе человек. Но, наверное, Один внимательно приглядывает за ней. И Эмма расслабляется, теперь уже веря, что здесь, в Тускуле, ничего сильно плохого с ней не случится.

Впрочем, смерти она все же боится. Однако когда признается Августу, что опасается первого боя, тот поднимает ее на смех и говорит, что женский бой – это не больше, чем потеха для зрителей-мужчин. Он заверяет Эмму, что никто и никогда не умирал в Тускуле во время сражений женщин. И Эмма отпускает свой страх. А больше ей пока что нечего бояться. И поэтому жизнь ее становится размеренной и даже в чем-то скучной. Нет, совершенно не так она представляла себе рабство. Выиграет ли она что-нибудь от победы в бою?

Эмма усмехается, вспоминая свой первый день здесь, свою первую ночь, когда она всерьез размышляла, а не убить ли Регину, чтобы суметь убежать, и оставляла яблоко на утро, потому что не знала, как скоро ее покормят снова. Тогда она не верила, что в лудусе можно жить. Что страх тут очень быстро сменится прозрачной тоской и однообразием времяпровождения.

Мария говорит, что так бывает не всегда. Всем известен Сулла и его тяжелый нрав, благодаря которому рабов в его домусе порют каждые шесть дней. Сулла считает, что это снижает риск возмущений, и в чем-то он прав: избитые рабы вряд ли смогут поднять восстание или сбежать. Вот только и работать им после порки не так уж легко.

Эмма встряхивает кистями, сбрасывая с них напряжение, и поднимается на цыпочки, чуть пританцовывая, чтобы мышцы не застаивались.

Сулла – это тот, с женой, любящей лазить под чужие подолы? Да. Он.

Эмма ни разу не видела, чтобы Аурус велел кого-то выпороть. Да, Ласерта раздает пощечины направо и налево и грозит всеми казнями, а Кора может лишить обеда или ужина и велеть запереть в подвалах, но ничего больше. И никаких возмущений со стороны рабов. Эмма знает, что всем, кроме нее, разрешено выходить за пределы лудуса – в сопровождении, конечно же. Такая избирательность огорчает и злит ее, но она пока не готова решать эту проблему боем. Может быть, когда Аурус убедится, что ей можно доверять…

Эмма снова берется за меч и встает в боевую стойку.

Аурус никому не доверяет. Он просто чуть отпускает повод и следит, кому этого будет достаточно, а кто натянет его сильнее.

– Эй, воительница!

Бодрый голос Робина отвлекает Эмму, она разворачивается и прикладывает ладонь ко лбу, щурясь, потому что солнце охотно слепит ее всякий раз, как она смотрит в ту сторону. Август занят с другим бойцом, он не обращает на нее внимания, и можно еще ненадолго прерваться.

– Привет, – кивает Эмма, подходя к Робину. Она еще ни разу не видела, как он тренируется. Наверное, Август специально разводит слабых и сильных гладиаторов. А может быть, тренировки Робина проходят где-то в другом месте.

Совсем некстати вспоминается тот вечер, когда Эмма застала Робина с Региной. Это не способствует хорошему настроению, и Эмма спрашивает резче, чем могла бы:

– Ты чего-то хотел?

Они с Робином стараются говорить на римском. Конечно, за такой короткий промежуток времени Эмма не сумела бы выучить его от и до, поэтому те слова, что ей пока неизвестны, она заменяет словами на своем языке. Со стороны, должно быть, их разговор смотрится смешно, однако Эмма гордится собой. И все еще не может понять, почему же в империи так охотно говорят на ее родном языке. Может быть, дело в том, что Цезарь стремится на север? Или Тускул какой-то особенный город?