– Я спала с ней когда-то. Ничего особенного. Но если ты хочешь…

Она делает паузу, многозначительно вскидывая брови.

Эмма мотает головой.

Лупа не должна узнать.

– Она… нравится мне. И только.

Голос ее проседает на последних словах. А внутри все трясется, когда Лупа вдруг улыбается, и так много снисхождения в этой ее улыбке.

– Не стоит врать мне, Эмма, милая. Я знаю, что у вас было что-то, еще когда ты жила в лудусе.

Она передает Эмме корзину, наполненную остро пахнущими мешочками.

Эмма сглатывает.

Кто ей рассказал? Кора? Ласерта? Аурус?

Но сейчас важно не это. Важно то, что она попалась на вранье. А Лупа этого не любит. И Эмма спешит исправить ситуацию.

– Я хотела ее раньше, не скрою. Очень хотела. Но теперь…

Лупа ждет, на губах ее застыла улыбка. И Эмма решается сделать тот ход, от которого столь долго бежала.

– Я бы хотела Лилит. Если ты позволишь… Я сказала Регине об этом. Чтобы она не питала иллюзий. И хотела сказать тебе… но…

Она понятия не имеет, к чему это приведет. Она покрывает правдой ложь и надеется, что боги смилостивятся, а Лупа не станет гневаться.

Лицо Лупы же вдруг проясняется, взгляд становится предельно понимающим. Она хлопает в ладоши и заливисто смеется. Затем шагает к ошарашенной Эмме, хватает ее за щеки и оставляет на губах звонкий, крепкий поцелуй.

– О, милая, я уж думала, ты никогда не признаешься!

Она продолжает смеяться, и Эмме неловко, что она не может сказать Лупе всю правду. Но она не хочет проблем для Регины. Впрочем… не создала ли она только что проблемы для Лилит?!

Лупа подхватывает Эмму под руку и влечет к лектике, терпеливо ждущей их вместе с носильщиками. Римлянка не прекращает посмеиваться, а, оказавшись за балдахином, едва дожидается момента, когда лектика взмывает в воздух, и с придыханием произносит, прильнув к ничего не понимающей Эмме:

– Я давно вижу, какие вы взгляды бросаете друг на друга! Меж вами по-настоящему искрит!

Она всплескивает свободной рукой и прижимается щекой к плечу Эммы, горячему от римского солнца.

– Лилит – очаровательна. Мне она тоже очень нравится. И, безусловно, я разрешу тебе развлекаться с ней, если ты хочешь, с одним условием…

Эмма даже не пытается догадаться, что это может быть за условие. Но стоило попытаться.

– Я буду с вами в ваш первый раз.

Конечно, это не просьба. Эмма прекрасно понимает. Как понимает и то, что ей удалось избежать больших трудностей. Придется всего лишь сыграть самой и попросить о том же Лилит.

Снова повезло? Не иначе.

Но когда она уже станет осторожнее!

– Конечно, – выдыхает Эмма. – Это будет прекрасно!

Она сделает так, чтобы все было прекрасно. Потому что теперь она врет Лупе, и ей это не нравится.

Эмма поворачивает голову и находит губами губы Лупы, отчаянно целуя их. Римлянка со смехом игриво отталкивает Эмму от себя, будто бы совсем не хочет того, что та ей предлагает. Кажется, ей хочется поговорить.

Эмме же сейчас не до разговоров. Она хочет закрепить результат и увести мысли Лупы от Регины. А Лупа будто чувствует что-то, потому что продолжает с любопытством всматриваться в глаза Эммы, словно надеется что-то там отыскать.

– Ты стала другой, Эмма, – говорит она, и в голосе ее нет сожаления: только восхищение. – Прекрасный гладиатор, лидер, настоящая женщина…

Римлянка гладит Эмму по лицу, задевая губы. Эмма приоткрывает рот.

– Ты нравишься мне такой, – сообщает Лупа, пальцами касаясь ее языка. – Мне нравится спать с теми, кто обладает силой. Всем женщинам нравится… Помни об этом.

И она без особого предупреждения опускает руку и просовывает ее между бедер Эммы. Два пальца входят внутрь, и это не слишком приятно, потому что Эмма не очень-то готова. Но она прикрывает глаза и запрокидывает голову, быстро входя в образ, что так нравится Лупе.

Ей еще долго предстоит играть.

Комментарий к Диптих 24. Дельтион 1. Naturalia non sunt turpia

*9 июня в Древнем Риме начинались весталии, праздник в честь богини домашнего очага Весты. Надевали венки на освященных ослят. На восемь дней двери храма открывались для замужних женщин, вновь разжигался священный огонь, и богине читали молитвы. После этого храм опять закрывался для всех, кроме жриц-весталок.

**Используется смешение индейских (лодка, хотя подобное было и у славян, и у викингов) и якутских\сибирских похоронных обычаев (воздушное захоронение шаманов из-за вечной мерзлоты). Благодаря воздушным захоронениям появилась сказка о Бабе-Яге и избушке-на-курьих-ножках.

***Василиск — в римской мифологии ужасное чудовище. Василиск изображался в виде чудовища с туловищем жабы, хвостом змеи и головой петуха. Петушиный гребень напоминал по форме диадему, поэтому иногда василиска называли царем змей.

Продолжение - 23 марта.

========== Диптих 24. Дельтион 2 ==========

Эмма вылавливает Лилит незадолго до начала собрания и рассказывает ей о том, что произошло. Признаться, она готова к любой реакции, но настоящее облегчение испытывает тогда, когда слышит смех и слова:

– Что ж, всегда хотела попробовать себя в актерском мастерстве!

Лилит приседает, комично разводя руки в стороны, и странным манерным голосом вещает:

– А теперь, господин, извольте откушать это дивное блюдо!

У нее такое забавное лицо, что Эмма не удерживается и прыскает от смеха. Лилит возмущенно шикает, потом тоже начинает смеяться. Проходящий мимо раб удивленно смотрит на них и ускоряет шаг. Эмма провожает его взглядом, утирает глаза и качает головой.

– Ты не сердишься? – уточняет она на всякий случай. – Ну, что все так вышло…

Она неопределенно умолкает. Лилит кладет ей на плечо теплую ладонь.

– Так даже лучше, – кивает она. – Теперь Лупа в курсе, и это не злит ее, как могло бы разозлить, застань она нас где-нибудь, как-нибудь…

Она корчит гримасу, приподнимая брови, и Эмма закусывает губу, вспоминая, где и как их могла застать Лупа. Да, наверное, все к лучшему. А то, что римлянка хочет присутствовать… Что ж, для Эммы в этом уже давно нет ничего особенного, а Лилит говорит, что переживет, и нет повода ей не верить.

Сердце окончательно успокаивается, и Эмма, улучив момент, быстро рассказывает про карту, принесенную Августом.

– Это замечательная новость! – взволнованно шепчет Лилит, глаза у нее поблескивают. – Как думаешь, сколько времени потребуется, чтобы раскопать завалы?

Она явно воодушевлена, на нее приятно смотреть.

Эмма пожимает плечами.

– Надо сначала посмотреть на них, – рассудительно замечает она. – Да и, признаться, я мало смыслю в подобных вещах. Стоит спросить Пауллуса и его приятелей.

– Да, конечно, – бормочет Лилит. На губах ее блуждает рассеянная улыбка, а когда Эмма спрашивает о ее причинах, Лилит встряхивает головой.

– Мне просто не верится, что мы уже проделали такую большую работу! – голос ее снова звучит взволнованно и чуть проседает. – Когда все только начиналось, и Август произносил свои речи, мне казалось, это будет длиться бесконечно…

Она замолкает ненадолго, и Эмма терпеливо смотрит на нее и ждет. А потом вдруг спохватывается:

– Как думаешь, стоит рассказать о карте на собрании?

Лилит переводит на нее недоуменный взгляд.

– Думаю, стоит.

Эмма же колеблется, и Лилит проницательно добавляет:

– Или ты боишься, что кто-то может проболтаться?

– Да, – с облегчением кивает Эмма. – Я не могу доверять им всем. И проверить всех не могу. Белла, конечно, говорит, что ручается за них, но…

Она вздыхает, не желая договаривать. Лилит и так все понимает. Она всегда понимает.

– Эмма! Лилит! Привет!

Голосок Неро слышится издалека, сам он еще на другом конце галереи и оттуда машет руками, обращая на себя внимание. Лилит и Эмма одновременно отступают друг от друга на шаг, и Эмма улыбается, глядя, как мальчишка бежит к ним, на ходу выкрикивая:

– Руфия состряпала клубничный пирог! Такой вкусный!