Ей нравится, что она победила на его территории, не принадлежа ему.

Потому что большее ей не под силу.

Пока что.

Подошедшая Лупа спасает ее от внимания Ауруса, и ланиста с явным неудовлетворением прощается со знатной гостьей, время от времени поглядывая на Эмму. Та игнорирует его и высматривает Суллу, удивляясь, когда Лупа, забравшись в лектику, манит ее к себе.

– Поехали, милая. Я ужасно хочу домой. Сулле еще нужно что-то обговорить.

Аурус не уходит до последнего, словно надеется, что Эмма вот-вот передумает, но она без лишних слов забирается под балдахин и растягивается рядом с Лупой. Лектика приходит в движение, носильщики чеканят шаг. Эмма борется с желанием выглянуть: вдруг Регина вернулась? Но что ей это даст? И она остается на месте, слыша от Лупы протяжное:

– Ты была великолепна, Эмма. Настоящий победитель. Мой… победитель.

Ладонь римлянки ложится на бедро Эммы, пальцы чуть сжимаются. Эмма облегченно выдыхает: такой настрой Лупы нравится ей. Значит, хозяйка больше не гневается, что бы ни было причиной гнева. Эмма тянется к Лупе губами, заставляя себя забыть, что потная и грязная, но в последний момент Лупа отстраняется. И говорит, будто бы небрежно, хотя глаза ее вмиг становятся колючими и холодными:

– Я все знаю, Эмма.

Эмма замирает, встревоженно ловя ее взгляд своим.

Знает… что?! Про Регину? Это почему-то кажется ей более опасным, чем то, в чем почти сразу же признается Лупа:

– Ты и мой муженек занимаетесь заговорщиками.

Она благоразумно понижает голос, и Эмма быстро сглатывает, чувствуя, как пересохло во рту.

Нет смысла скрывать.

– Да, – кивает она, готовясь ко всему.

Рука Лупы все еще лежит у нее на бедре, вот только пальцы больше не поглаживают кожу. Римлянка разглядывает Эмму – очень внимательно, словно видит впервые. И Эмма не знает, чего ждать. Поэтому Лупа была такой молчаливой с утра?

Время идет, а Лупа продолжает молчать. И молчание ее густой пеленой окутывает Эмму, мешает дышать и нормально мыслить. Ее охватывает нетерпение, она хочет, чтобы все сдвинулось с мертвой точки: в ту или иную сторону.

– Мне обидно, что ты не рассказала мне. Понятно, почему молчит Сулла, но ты…

Лупа обидчиво поджимает губы, а Эмма борется с тем, чтобы с облегчением засмеяться. Всего-то?! Хозяйка просто обиделась на то, что не в курсе, что творится в ее доме? Да быть того не может! Это слишком просто!

И что же непонятного в ее молчании, что можно простить Сулле, а ей – нет?

Эмма перехватывает руку Лупы и порывисто прижимается поцелуем к длинным пальцам, пахнущим привычной сладковатой терпкостью.

– Только для того, чтобы ты была в безопасности, – без труда лжет она. А может, это не такая уж и ложь? Законы Рима суровы, Эмма прекрасно это знает. Как знает и то, какое наказание предусмотрено для граждан за государственную измену. Хотела бы она для Лупы такой судьбы? Определенно нет! Наверняка, и Сулла бы тоже не хотел.

Лупа снисходительно взирает на Эмму, продолжающую целовать ей руку, потом выдыхает:

– Что со мной случилось бы, узнай я обо всем? Или, – она свободной рукой касается щеки Эммы, вынуждая посмотреть на себя, – ты думаешь, я побежала бы рассказывать всем и каждому, что связывает моего муженька и моего любимого гладиатора?

Она продолжает поглаживать щеку Эммы и чуть улыбается, приподняв брови.

Эмма как можно преданнее смотрит на нее в ответ. Она давно не видит от Лупы ничего плохого и старается не вспоминать, как та походя лишила ее девственности, а потому не уверена, что хозяйке стоит вовлекаться во все это. Вряд ли другие рабы оценят. Они еще и про Суллу-то не знают…

– Как ты узнала? – осторожно интересуется Эмма. Где они выдали себя? Чем?

Лупа отпускает ее, убирая руки, и откидывается назад, небрежно пожимая плечами.

– Увидела однажды тебя и Лилит.

Эмма снова напрягается, но Лупа, очевидно, пока что знает не обо всем и потому продолжает:

– Вы шептались, и я подумала, что вы спите у меня за спиной, а потому поручила Сиру за вами проследить.

Сир – все еще личный раб Суллы, но при этом слушается и Лупу? С другой стороны, она ведь его хозяйка.

Эмма поджимает губы.

Раз Сиру удалось все выяснить, значит, у них есть крыса?

Эта мысль ей совершенно не нравится, и она мрачнеет, что не ускользает от Лупы. Римлянка заливисто смеется, качая головой.

– Он – пронырливый малый! От него трудно укрыться.

Эмма хмуро улыбается. У нее неспешно отлегает от сердца.

Никто не проболтался.

Не придется принимать меры. Она пока что не готова к таким действиям, стоит признать и не рассчитывать, что все изменится в один момент. Лилит как-то говорила, что при случае Эмме придется принимать тяжелое решение, но Эмма до сих пор предпочитает не задумываться об этом. Она – не рабовладелец, чтобы решать, как наказывать людей. А если она не сможет? Что тогда?

Лектика продолжает покачиваться, носильщики негромко отсчитывают ритм, чтобы не сбиться с шага. Края балдахина, стянутые шелковым шнуром, колышутся под порывами ветра.

Лупа медленно облизывает языком губы и смотрит, смотрит на Эмму, будто ждет, что она вот-вот сознается в чем-нибудь еще. Может, она и созналась бы, но мыслей о Регине нет сейчас в голове. И это к лучшему.

– Так что скажешь, Эмма? – интересуется Лупа весело. – Чем загладишь свою вину?

Эмма встряхивается и растягивает губы в широкой, много чего обещающей, улыбке.

Чем же еще она может расплатиться?

Лупа, впрочем, снова останавливает ее в опасной близости от своих губ.

– Я придумаю что-нибудь особенное, Эмма, – говорит она проникновенно, глаза ее наполнены предвкушением. – Признаюсь, мне нравится фантазия, в которой мной овладевает лидер заговорщиков… Да еще и умелый гладиатор при всем прочем… Гладиатор, на чьих руках запеклась кровь…

Грудь ее взволнованно приподнимается, Лупа порывисто подается вперед и без лишних сомнений проскальзывает языком в приоткрытый рот Эммы. Поцелуй ударяет в голову, пьянит без вина, и Эмма понимает: это потому, что ей самой сейчас хочется отвлечься. Хочется отпраздновать то, что она избежала наказания.

Хочется забыть и не вспоминать то, как она отказала Регине.

Она опрокидывает Лупу на спину и ложится на нее сверху, вжимает собой в мягкие подушки, пока Лупа посасывает ее язык, играет с ним, то впуская его в себя, то выпуская, немедленно, впрочем, призывая вернуться обратно. Но когда они уже обе готовы перейти к более решительным действия, носильщики останавливаются и опускают лектику на землю. Эмма неудачно придавливает Лупу коленом, та охает, потом смеется и отпихивает Эмму от себя.

– Позже, милая, позже. Предвкушение бывает очень… приятным.

Глаза ее горят, и Эмме чудится, будто это отражение ее собственного огня. В данный момент ей кажется благословением богов то, что в ее жизни есть Лупа, которой нужно так немного.

Лупа придирчиво поправляет ей волосы, напоминает не забыть оружие и первой покидает лектику. Эмма на пару мгновений валится на подушки, выдыхая и пытаясь погасить возбуждение, хоть ей и нравится, что оно заслоняет собой все остальное.

Всех остальных.

В отсутствие Лупы возвращаются все неудобные мысли, и Эмма старательно расслабляется в купальне, что не слишком-то помогает. Горячая вода вызывает ненужные образы и воспоминания. Эмма принимается сожалеть о том, что наговорила сегодня. Может, стоило сказать «да»? И Аурусу, и Регине? Вернуться в лудус и попробовать начать все сначала?

Эмма растирает по коже мыльный раствор и мрачнеет с каждым вздохом.

Как понять, где правильный путь? До сегодняшнего дня она и не мечтала о том, чтобы снова поселиться в лудусе. Но ведь боги вложили в уста Аурусу именно это предложение. И Регина… Она извинилась. О, Один, могла ли Эмма хоть когда-то представить, что Регина произнесет это? Что признается в своей неправоте?

Все это неспроста. Не испытание ли это? Не проверяют ли боги ее на прочность? Она – лидер, разве можно ей бросать своих людей? Может, в этом все дело? Может, ей нужно укрепиться в своем решении идти только вперед, никуда не сворачивая и, тем более, не возвращаясь назад?