Оставляют на месте.

– Прощай, Эмма, – глухо говорит Регина. – Больше никогда не думай обо мне.

Эмма провожает ее беспомощным взглядом, не веря, что такое возможно.

Почему?!

Как?!

Чем она заслужила?

Она не может сейчас понять все до конца. Не может и не хочет. И единственный выход видит в том, чтобы разбить руку о стену и сползти на пол, скорчившись на нем.

Она не станет плакать. Конечно, нет.

Она закрывает глаза.

Зачем боги дали ей возможность поверить в счастье, которое ей никогда не достанется?

Эмма слышит, как кто-то заходит в помещение, а потом опускается рядом и обнимает ее, поднимая с пола. Это Лилит. Она ничего не говорит. А Эмма давится внезапно нахлынувшей болью – физической и сердечной – и обмякает в ее руках.

Вот теперь хочется плакать. Только слез по-прежнему нет.

– Как она попала сюда? – вдруг спрашивает Эмма. Она не знает, почему ей это так важно.

Почему сейчас?

– Как Регина попала в дом Суллы?

Ее глаза все еще закрыты.

Голос Лилит слышится над ухом:

– Под городом существуют ходы. Большинство из них завалено. Но некоторые еще работают. Как между домами Ауруса и Суллы.

Она не спрашивает ни о чем. И все еще не говорит ничего лишнего. Просто баюкает Эмму в своих объятиях, согревая.

Может быть, стоило влюбиться в нее?

Эмма не хочет думать о Регине. Не хочет помнить о ее коже, о ее запахе, о ее вкусе, который до сих пор на губах.

Но она думает.

И знает – никогда не забудет о ее жестокости.

О том, что она снова ее оттолкнула.

– Я больше не буду ее любить, – шепчет она очень тихо.

Лилит ничем не выдает, что услышала эти слова.

А в сердце Эммы зреет ответная жестокость, от которой она почему-то не хочет избавляться.

Боги проверяют ее на прочность? Что ж, она знает, чем ей нужно заняться. В конце концов, Регина, должно быть, права. Они получили друг друга.

Теперь станет легче.

Вдох.

Выдох.

Сегодня должна родиться новая Эмма.

И нужно сделать так, чтобы больше никто не попытался ее сломать.

Она решительно открывает глаза.

========== Диптих 21. Дельтион 2 ==========

В окно влетают громкие крики. Это павлины, проснувшись с утра пораньше, выясняют отношения и делят самок. Они так поступают вот уже который день подряд. Пора бы привыкнуть.

Эмма, поморщившись, открывает глаза.

Жарко.

Она скидывает с себя покрывало: ту половину, что ей принадлежит. Поворачивает голову и скользит ленивым взглядом по лежащей рядом Лупе.

В голове – никаких мыслей. А рука сама пробирается Лупе между ног: привычным, уверенным движением. Эмма даже улыбается. И продолжает улыбаться, когда просыпающаяся Лупа сладко потягивается и бормочет едва слышно:

– Да, милая, именно так… не спеши.

Эмма и не спешит. Она отлично знает, что и как делать.

Павлины продолжают кричать, когда пальцы медленно проскальзывают в Лупу – сразу два. Никакой подготовки, римлянка готова всегда. Это по-прежнему немного изумляет Эмму, и она думает, что хорошо, что не разучилась удивляться. Жизнь вообще удивительна. И было бы печально утратить эту способность.

Лупа раскидывает ноги пошире и напрягает таз. Глаза ее все еще закрыты, левой рукой она цепляется за Эмму, но поцелуев не требует. А Эмма не предлагает. Она смотрит на ее приоткрытый рот и размеренно двигает рукой, отстраненно прислушиваясь к хлюпающим звукам. Пару месяцев назад они смущали ее. Теперь – нет.

– Быстрее, – выдыхает Лупа немного погодя. Щеки ее розовеют, дыхание учащается. Эмма позволяет себе ухмылку и послушно ускоряет темп.

Ничего нового. Давно ставший привычкой утренний ритуал. Лупа говорит – Эмма делает. Все довольны.

В окно врывается свежий ветерок, оседающий прохладой на плечах Эммы.

Лупа стонет: пока негромко. Движения ее бедер становятся все более агрессивными. Эмма раздумывает, не стоит ли поцеловать ее, но не успевает привыкнуть к этой мысли, потому что все внутри Лупы принимается пульсировать, а это значит…

Лупа кончает и испускает крик блаженства, услышав который, павлины за окном почтительно замолкают. Эмма терпеливо ждет, чувствуя, как сжимающаяся плоть ласкает ее пальцы, а потом резко убирает руку. Лупа тут же сдвигает ноги, а потом сразу же раскидывает их вновь.

Какое-то время они лежат молча. Эмма ждет, что будет дальше. Она готова ко всему, хоть и предпочла бы выстроить день по собственным планам.

Лупа довольна пробуждением. Она оставляет на плече Эммы небрежный поцелуй и выпархивает из постели, мурлыча что-то себе под нос.

– Завтракаешь сегодня со мной, – велит она, и Эмма, переворачиваясь на живот, говорит:

– Да.

Краем глаза она следит, как Лупа накидывает на себя домашнюю тунику и, не подвязывая ее, выходит из комнаты. Настало время утренних омовений. Эмма лениво думает, что надо бы тоже помыться, но придется идти в ту же купальню, где и Лупа, а это, скорее всего, будет значить, что римлянка захочет продолжить утренние игры. Эмма же не в том настроении. Лучше подождет.

Под суету, устроенную кем-то под окном, Эмма дремлет в ожидании и подскакивает, когда что-то холодное проливается ей на живот. Стоящая над кроватью Лупа весело хохочет, в руках ее – кубок, в котором, судя по цвету капель, оставшихся на Эмме, плещется игристое вино. Римлянка наклоняется, слизывает пролитое с живота Эммы и велит, разгибаясь:

– Иди мойся, Эмма. И побыстрее. Я слишком хочу есть!

– Уже бегу, – отзывается Эмма и вскакивает с кровати. Лупа отвешивает ей смачный шлепок и, не переставая смеяться, падает на кровать, умудрившись не разлить вино. Эмма посылает ей улыбку и, не одеваясь, выходит в галерею, где тут же сталкивается с Криспусом, спешащим сделать Лупе утренний массаж. Бедняга смущенно спотыкается и прикрывает ладонью глаза. Эмма подмигивает ему, хоть он и ничего не видит, и быстро идет к ближайшей купальне. Нагота не смущает ее – давно нет. Лишь изредка всколыхнется что-то в груди при чужом взгляде да быстро затухнет.

Не тот взгляд.

В купальне Лилит. Она уже закончила свои дела и, выпрямляясь, скользит ленивым взглядом по переступившей порог Эмме. Эмма приветственно поднимает руку и сходу запрыгивает в бассейн, поднимая тучу брызг. Часть из них летит на не успевшую отступить Лилит. Та беззлобно морщится, утирает лицо и спрашивает вполголоса:

– Ты помнишь, какой сегодня день?

Эмма, только-только начавшая расслабляться, досадливо бьет рукой по воде, снова вздымая брызги.

– К сожалению.

Мартовские календы*. Снова Сулла. Какой это будет уже раз? Третий?

Физически это не тяжело. Да и в целом нет там ничего такого, к чему нельзя было бы привыкнуть. И все же…

Лилит опускается на корточки рядом с Эммой. Ее еще влажные волосы темны от воды, на кончиках прядей повисли тяжелые капли.

– Пауллус сказал, еще два гладиуса готовы.

Ее голос тих и подобен дуновению ветра. Эмма вслушивается в него и ощущает удовлетворение. Дело движется. Медленно, но движется. Это не может не радовать.

Она прикрывает глаза, подсчитывая.

Два в неделю… Отлично. Как раз по количеству людей. Кстати, о них.

– Что Белла? – спрашивает она, не открывая глаза. – Есть что-то новое?

– Один. От Ауруса.

Странный трепет пробегает по плечам Эммы. Она недовольно передергивает ими. Пора прекратить как-то реагировать на имя ланисты. Она больше не имеет к нему никакого отношения.

Лилит остается на корточках, а значит, беседа не окончена.

– Все еще ни одного гладиатора?

Вода ласкает тело теплыми прикосновениями. Хочется задремать здесь, но Эмму ждут. Нужно поторопиться. Она встает, когда слышит:

– Увы. Ни одного.

Это не так уж страшно. Прошло всего два месяца, как начались изменения. Завоеватель еще не у границ Рима: римская армия празднует победы одну за другой. Это совершенно не радует Эмму, но дает им всем время как следует подготовиться.