– Там дверь. За дверью комната. Вы будете одни. Но поторопитесь.
Лилит не говорит, зачем торопиться, а Эмма не спрашивает.
И так понятно.
Она всматривается, пытаясь разглядеть дверь, в то время как Регина уже толкает ее, и та открывается с тихим скрипом. Регина, не оглядываясь, исчезает в комнате. Эмма же смотрит на Лилит.
Та кивает ей.
– Иди. Я, – она бросает быстрый и понимающий взгляд на Эмму, – посторожу.
Эмма выдыхает, облизывая губы:
– Ты будешь все слышать…
Есть ли ей дело? Но она обязана сказать.
Она берет лампу, планируя оставить Лилит в полной темноте. Потому что она должна смотреть на Регину.
Губы Лилит раздвигаются в ухмылке.
– Тебе придется смириться с этим, – бросает она и отворачивается, добавляя: – И ей. Просто будьте потише. Я в вас верю.
Если Эмма и смущается, то очень недолго. Жизнь с Лупой научила ее многому. В том числе – не терять шансы. И когда она закрывает за собой дверь, входя в комнату, то мысли о Лилит и о том, что она может услышать, исчезают, словно их и не было.
Регина, стоящая посреди комнаты, оборачивается, и Эмма сглатывает.
Никто не прервет их сегодня. Никто не остановит. Даже сама Регина.
Она приседает, ставя лампу на пол, не сводя взгляда с Регины, будто сделай она это – и останется одна. А женщину, которую она так хочет, унесет северным ветром. И, поднимаясь, не считает шаги, которые ей приходится проделать, чтобы обнять ту, о ком мечтает ее сердце.
Регина в ее руках – непостижимая и невозможная. Эмма ведет губами по ее бровям, по скулам, по щекам, пока не добирается до рта и не шепчет в него:
– Я люблю тебя, – перед тем, как упасть в этот бесконечный в своей нежности поцелуй. Ладонями Эмма скользит по спине Регины, вверх и вниз, и снова вверх, не в силах решить, где остановиться. А надо ли останавливаться?
Не было меж ними разлуки.
Ни одного дня.
– Не говори ничего, – выдыхает Регина, и Эмма не понимает, как случилось так, что пальцы ее касаются уже голой спины. Проскакивает молнией быстрая дрожь, и Эмма вновь погружается в поцелуй: без остатка, без раздумий, без последствий.
У стены навалено какое-то тряпье, и это лучше, чем падать на пол, как тогда в молельной. Эмма осторожно укладывает на него Регину и становится рядом на колени, торопливо, в исступлении срывая с себя тунику, не думая, что придется отвечать перед Лупой за то, почему она в таком состоянии.
Тусклый свет масляной лампы освещает изгибы тела Регины, и это настолько волнительно, настолько пленяет, что на мгновение Эмма забывает, как дышать. Она склоняется, ведя ладонями по бедрам, по талии, по груди, по плечам, и не может поверить, что все это происходит наяву.
Что Регина позволяет ей это и подается навстречу ласкам, а не убегает, как было раньше. Что-то смутное и тревожное рождается было в голове и тут же умирает, когда Эмма дарит благоговейный поцелуй животу Регины.
Она была готова к разговорам. Думала, что все ограничится ими. Но сейчас, в заветной близости, она искренне верит, что ничего не могло быть иначе.
Абсолютно ничего.
Эмма слышит, как прерывисто дышит Регина, когда она осторожно касается губами ее лобка. Мягкие ладони ложатся на ее затылок, не отталкивая, и поглаживают волосы. Эмма не поднимает глаза, боится увидеть то, чего не переживет здесь и сейчас, и несильно надавливает на бедра, разводя их шире.
У Регины слабый запах. И солоноватый вкус. Эмма впитывает их, когда проводит дрожащим языком по влажной плоти, и отказывается понимать, что все это – для нее. Пальцы Регины сжимаются сильнее в ее волосах, а бедра чуть приподнимаются навстречу рту Эммы, и губы сами собой плотно обхватывают то, что Регина так долго скрывала.
В самой Эмме бушует пламя. Она на коленях, будто перед божеством, но не приносит – принимает жертву, и это самое прекрасное из всего, что только случалось в ее жизни. Она молится своей женщине между ее ног, беря все, что та только может и хочет ей дать.
Регина выгибается, двигая бедрами быстрее, вскидывая их, и Эмма подстраивается под нее, затягивает в рот сильнее, бьет языком активнее. Вспышкой мелькает изумление, что все происходит так быстро, но, быть может, Регина тоже ждала ее слишком долго?
Внизу живота у Эммы тянет почти болезненно, ей хочется выпустить наружу эту энергию, извлечь ее из себя, и она прикладывает еще больше сил, чтобы довести Регину до конца. Откуда-то издалека она слышит, как учащается дыхание Регины, как невнятные звуки срываются с ее губ, и торжествующе добивает ее языком, жадно глотая капли чужого удовольствия. Регина стонет – низко, протяжно, – и это заставляет Эмму не терять драгоценного времени. С сожалением выпуская Регину из своего рта, она подтягивается выше и седлает ее правое бедро, крепко прижимаясь к нему пахом, в котором бешено пульсирует вожделение.
У Регины закрыты глаза и приоткрыт рот. Она тяжело дышит, и мелкая дрожь касается ее плеч. Эмма прогоняет эту дрожь одним взмахом, просовывает руку Регине под шею и жадным поцелуем приникает к ее губам. Она не спрашивает, хочет ли Регина попробовать себя на вкус, ей сейчас не до этого. Страсть затмевает разум, заставляет думать только об одном. Эмма даже не может как следует порадоваться тому, что, наконец, получила, чего так долго добивалась.
Когда Регина открывает глаза, Эмма уже в ней: языком – во рту, пальцами – в восхитительно тугой влажности. И хватает одного вздоха, чтобы начать двигаться, прижимаясь, елозя, размазывая себя по бедру, теряясь от переизбытка ощущений. Наученная Лупой, Эмма знает, что ей тоже не потребуется многого, чтобы добраться до ослепительно белой вспышки, и потому без зазрения совести приближает ее как можно скорее.
Регина хватается за ее шею, чуть отстраняясь, чтобы глотнуть воздуха, и Эмма позволяет ей это, а потом вновь захватывает ее губы в требовательный поцелуй. Правая рука ее движется в унисон с остальным телом, возможно, лишь чуть быстрее. Но в какой-то момент Эмма сбивается, потому что не может больше контролировать себя, и оргазм яростной стрелой прошивает тело от паха до головы, падая обратно и тут же поднимаясь вверх. Стон Эммы теряется на языке Регины и проваливается в ее горло, чтобы не вернуться обратно. Эмма жмурится, пытаясь продлить удовольствие, и чувствует едва ли не разочарование, когда оно все же утихает, оставив после себя лишь воспоминания: не менее яркие, но все же воспоминания. Тело, впрочем, несогласно: оно дрожит и дергается и исходит влагой. Эмма тяжело падает на Регину, едва вспоминая, где находятся ее пальцы, но Регина останавливает ее на первом же движении внутрь.
– Перестань, – тихо просит она. – Все хорошо.
Она поглаживает запястье Эммы, а другой рукой обвивает ее плечи. Эмма приникает щекой к ее груди и старательно дышит.
Сколько прошло времени? Миг? Вечность? Или время застыло вовсе?
Она лениво прижимается губами к груди Регины. Сожаление о том, что они сделали это здесь, а не в удобной постели, накатывает волнами, но они слишком мелкие, чтобы заставить волноваться всерьез. Эмма уверена, что потом будет лучше. Она приложит все усилия.
– Я люблю тебя, – шепчет она едва слышно, и Регина вдруг напрягается. А потом отталкивает Эмму от себя и садится, взглядом ища свою одежду.
Эмма не понимает. Все ведь было хорошо. Что случилось?
– Ты уже уходишь? – недоуменно спрашивает она. – Вот так?
Она не требует от Регины ответных признаний, но ей хочется, чтобы их очередное прощание стало иным.
Регина не отвечает. Она встает, поднимая тунику, надевает ее, повернувшись к Эмме спиной, и завязывает пояс.
Внутри Эммы нет ничего, кроме затухающего удовольствия и поднимающего голову непонимания. Что она сделала не так? Разве Регина не сама предложила ей это? Разве они не соскучились друг по другу?
– Регина, – зовет она снова и добивается своего. Регина возвращается к ней. Становится напротив так, что Эмме приходится задирать голову. И говорит безумные, невозможные вещи.
